Разбор полетов

…грохот разбивающихся валунов… …зеленые глаза Хвана, широко раскрытые от ужаса, обрамленные пехотным шлемом Народа Огня… …жар огня, омывающий его лицо, зловоние горящих волос и плоти… …насмешливый голос отца: «Страдание будет твоим учителем»… Крик ужаса и вспомнившейся боли сдавливает ему горло, когда Зуко резко просыпается, обливаясь холодным потом и тяжело дыша, как будто целый день бегал по деревьям. В общежитии Юянь темно и тихо, все еще спят, а Зуко просто лежит на своей койке и дышит. Прошла неделя с тех пор, как отделения Чихезе и Хайли вернулись из Хужэня, две недели со времени самой битвы (бойни), и Зуко каждую ночь снятся кошмары. Каждый раз, когда он закрывает глаза, чтобы уснуть, то видит плененных покорителей земли, одетых в форму Народа Огня, когда их заживо хоронят их собственные соотечественники. Чувствует огонь, брошенный Третьим пехотным корпусом, когда они сокрушают крошечную армию Царства Земли.… чувствует, как горит его лицо, когда Озай ласкает его пламенем. Он хочет забраться на койку Кая, как делал это каждый раз, когда ему снился кошмар или случалась серьезная паническая атака за последние почти два года. Но через два месяца ему исполняется шестнадцать, он уже не ребенок, и не был с тех пор, как его выбросили в дикой местности Царства Земля, как ненужного домашнего питомца. Он больше не может бегать к своему лучшему другу каждый раз, когда ему снится плохой сон. В любом случае, они теперь едва помещаются на одной койке — Кай всегда был высоким и долговязым, но к двадцати годам вырос до шести футов и приобрел соответствующие плечи. Сам Зуко вытянулся почти до пяти футов и шести дюймов и тоже обзавёлся широкими плечами, к большому огорчению Кая. Если Зуко попытается пробраться к нему на койку, один из них окажется на полу. Нет, он больше не ребенок. Он сможет справиться. Зуко выскальзывает из своей постели и бесшумно пробирается через крепость к загонам комодо-носорогов. В конюшнях тихо, если не считать звуков, издаваемых носорогами, которые ворочаются и дышат во сне, и Зуко бесшумно взбирается по зданию, чтобы взгромоздиться на крышу лицом на восток. Он измучен, но никогда больше не засыпает после одного из этих кошмаров. Если ему повезет, у него будет всего пара часов, прежде чем он проснулся бы естественным образом с восходом солнца, но сегодня не самая удачная ночь — до рассвета еще несколько часов. Он вздыхает и погружается в медитацию, чувствуя, как его внутреннее пламя пробегает по путям ци и прогоняет холод горной ночи. Однако его мысли отказываются успокаиваться. Они носятся по черепу, как пойманные в ловушку крысы. «Как Ханзоу мог сделать что-то настолько ужасное?» «Это была отличная стратегия». «Это было жестоко!» «Их все равно собирались казнить или посадить в тюрьму». «Это было бесчестно!» «В войне нет чести». «Тогда, может быть, война должна закончиться». Зуко со вздохом открывает глаза. Закончить войну? Война должна была принести свет Народа Огня в мир, продемонстрировать их превосходство перед другими нациями. «Как, в глубинах логова Коха, хладнокровное убийство целого отряда захваченных пленных делает Народ Огня хоть в чем-то лучше?» Но это измена — так думать. Зуко отказался от попыток чувствовать что-либо, кроме страха и презрения к Озаю, перестал верить в силу своей королевской крови после того, как его отец и Хозяин Огня так капитально отрекся от него, но он все еще гражданин Народа Огня. Верный. Но… как он может заявлять о верности народу, который совершает преступления против других людей во имя распространения величия? Он не сомневается, что Озай щедро вознаградит генерал-лейтенанта Ханзоу за его действия в Хужэне — Хозяин Огня неоднократно демонстрировал, что он мало заботится о своем собственном народе, не говоря уже о беспомощных вражеских военнопленных, и похвалит Ханзоу за творческий подход к решению двух проблем таким простым действием. Это поощрит (уже поощрило, Зуко никогда не сможет забыть свою неудачу в предотвращении гибели 41-й) других генералов использовать столь же безжалостную тактику, чтобы заслужить благосклонность Хозяина Огня, увековечивая его жажду крови во всем мире. Озай превратил, по общему признанию, маниакальную мечту Созина о распространении величия Народа Огня в кошмар из огня и смерти для других наций и превратил свою собственную именно в таких дикарей, какими их считают другие народы. Эта война должна закончиться, и она не может закончиться победой Народа Огня. Если это делает его предателем, то так тому и быть, но он скорее спасет душу своего народа, чем увековечит ее жестокость. Он не знает, как это сделает, но должен быть какой-то способ прекратить боевые действия, закончить войну, без полного уничтожения одной из сторон. Дядя Айро вернулся после осады Ба Синг Се с урной, в которой находился прах кузена Лу Тена, и тихой, но сильной верой в важность равновесия. В себе, в своей жизни и в самом мире. Зуко думал, что старик немного сошел с ума от травмы потери Лу Тена, но теперь… теперь он вроде как понимает, о чем говорил его дядя. Это заставляет Зуко задуматься, видел ли дядя, как Народ Огня уничтожал себя, когда его лидеры уничтожали мир. Он не может позволить этому продолжаться. Широко распахнутые испуганные зеленые глаза на бледном лице под пехотным шлемом Народа Огня… Ботинок почти бесшумно шаркает по крыше, и командир Тошиаки выходит из темноты и устраивается на вежливом расстоянии от Зуко. Нервы Зуко гудят, и ему приходится сознательно сдерживаться, чтобы не напрячься. Будь проклята его удача. В тот момент, когда он принимает сознательное решение совершить измену Нации Огня, появляется именно его проклятый Агни командующий офицер. Командир мягко щелкает пальцами, и Зуко автоматически обращает на него внимание. — Это не редкость, что у солдат возникают проблемы со сном после того, как они впервые побывали в бою, — он складывает жесты медленно и легко, выражение его лица безмятежно. Зуко стискивает зубы. — Это был не бой, командир, — отвечает он, резко жестикулируя. — Это была настоящая бойня. Он полностью ожидает выговора, но командир просто склоняет голову в знак согласия. — Я согласен. Зуко в легком шоке наблюдает, как командир продолжает. — То, что произошло в Хужэне, было трагедией и никогда не должно было произойти, — говорит он. — То, что случилось с 41-й дивизией, было трагедией и никогда не должно было произойти. Осада Ба Синг Се, налеты Южных Рейдеров, нападение на Северное Племя Воды, уничтожение Таку… геноцид Воздушных Кочевников. Все это трагедии, ни одна из которых никогда не должна была произойти. Зуко наблюдает, как его начальник колеблется, всего на долю секунды, совершенно незаметно для гражданского глаза, но также очевидно и шокирующе, как молния. — Твой фарс с Агни Кай был трагедией, и этого никогда не должно было произойти, — заканчивает командир Тошиаки, глядя Зуко в глаза. В течение мгновений, которые кажутся годами, ни один из них не двигается. Зуко едва осмеливается дышать. Но, когда проходит несколько минут, а командир не предпринимает никаких попыток задержать его для ареста и возвращения в Кальдеру, Зуко неуверенно поднимает руки. — Как давно вы это знаете? Командир криво улыбается. — Я понятия не имел, пока доктор Ацуко не сказала мне об этом примерно через две недели после твоего появления. Очевидно, ее дядя присутствовал при… инциденте. Зуко не хочет говорить об этом, но его руки двигаются без его разрешения. — Он и вся гребаная Кальдера, — выпаливает он, чувствуя вспышку жара в глазах, которая всегда сопровождала даже мимолетную мысль о проклятой духами насмешке над дуэлью, которая должна была покончить с его жизнью. Командир неподвижен. Ждущий, бесконечно терпеливый, как охотник, которым он тренировал быть Зуко почти два года. — Почему вы не сдали меня? — спрашивает Зуко с болезненным любопытством. Он не скрывал свою личность, просто знал, что после шести месяцев одинокой жизни в глуши никто не поверит ему, если он попытается настаивать на том, что он пропавший Принц Огня. «Зуко» не очень популярное имя, но и не редкое. Долгое время командир не отвечает. Он просто сидит рядом с Зуко, не слишком близко, и, откинувшись на руки, смотрит на звезды. Зуко хочет проявить нетерпение, сложить знаки руками и потребовать ответов, но он сжимает колени до тех пор, пока костяшки и кончики пальцев не побелеют, и ждет. Наконец, командир садится, поднимая руки, чтобы сказать. — Я был верным солдатом Народа Огня семнадцать лет, — складывает он, кажется, на самом деле не глядя на Зуко. — Я многое сделал на службе своей стране, но все это всегда соответствовало моей собственной морали. Но это… это был шаг слишком далеко. Ты еще ребенок. Ты был ребенком тогда, и ты ребенок сейчас. Нет ничего, что ты мог бы сделать, что должно было бы быть встречено насилием любого рода, тем более в таком масштабе. Тебя должны были отправить спать без сладкого или заставить писать строчки, или выполнять упражнения на концентрацию, а не… — Сжигать мне лицо? — заканчивает Зуко, наклоняя голову и слегка ухмыляясь. Командир хмуро смотрит на него, затем его собственная легкая ухмылка прорывается наружу, и он тихо хихикает. — Я не знаю, как объяснить это лучше, но после того, как Ацуко ушла, я подумал о тебе, и о том, какой ты добрый, и насколько все могло бы быть лучше, если бы ты был Хозяином Огня, и внезапно я готов сделать все, что в моих силах, чтобы ты остался в живых, чтобы стать Хозяином Огня. — Так что я разменная монета, — Зуко держит свое выражение лица и тело под жестким контролем, скрывая свою боль. — НЕТ. Он подпрыгивает от силы жеста, от того, как командир, кажется, удваивается в размерах, когда наклоняется вперед, агрессивно расправляя плечи, его безволосые брови низко нахмурены над темными глазами, рот плотно сжат. С таким же успехом он мог кричать. Командир немного расслабляется, продолжая жестикулировать, но он все еще немного наклоняется к Зуко в своем нетерпении. — Ты не разменная монета, Зуко. Ты не какой-то приз, которым можно управлять. Ты — самое близкое к сыну, кто у меня когда-либо будет, и я так невероятно горжусь человеком, которым ты становишься на моих глазах. Я не сообщил о тебе, потому что то, что Хозяин Огня сделал с тобой, неправильно, это было жестоко и подло, и тот факт, что больше ни у кого, похоже, не было с этим никаких проблем, просто показывает, как низко пал наш великий народ. Ты ребенок, и я хотел защитить тебя и дать время, необходимое для того, чтобы ты выздоровел, вырос и решил, что ты хочешь делать со своей жизнью. Если ты решишь официально записаться в лучники, я буду рад помочь тебе подделать необходимые документы и утвердить их. Если ты решишь переехать в Ба Синг Се в качестве беженца и жить в мире, то я сделаю все, что в моих силах, чтобы обеспечить тебе безопасный проезд. Он делает глубокий вдох и опускается на колени на узкой балке крыши конюшни. Это не полный поклон, потому что ему нужны руки, чтобы говорить, но это все равно шокирует Зуко. — Если мой принц решит поднять оружие против тирана-Хозяина Огня, то для меня будет честью и привилегией посвятить свою жизнь и свой лук службе ему. Зуко требуется мгновение, чтобы понять, что происходит, но когда он понимает, то чуть не падает с крыши. Его проклятый духами командир клянется в верности ему, Зуко, принцу, которого сожгли и вышвырнули с родины умирать. Этот человек спас его, рисковал военным трибуналом, тюрьмой и даже смертью, чтобы Зуко не был обнаружен и казнен его отцом, и вот он здесь, посвящает свою жизнь какой-то гипотетической и, безусловно, самоубийственной попытке Зуко взойти на трон. Он не может дышать. — Пожалуйста… пожалуйста, встаньте… — складывает он неуверенно знаки и тянет командира за руку. Мужчина садится, но почтительно склоняет голову. Зуко собирает остатки своего самообладания. — Я не понимаю, чего вы от меня хотите. Вы бы действительно просто… отпустили меня? После двух лет? Если бы я сказал, что не хочу продолжать быть частью лучников или не хочу пытаться свергнуть своего отца? Вы бы просто… отпустили меня? — он никогда не чувствовал, что лучники держат его в заложниках, но то, что его командир все это время знал, кто он такой, и держал это знание в секрете, искажает его восприятие. Командир Тошиаки выглядит убитым горем, когда говорит: — Конечно, я бы сделал это. Все, чего я хочу, — это чтобы ты был счастлив и в безопасности. Если ты решишь найти эту безопасность и счастье за стенами Ба Синг Се, то я подделаю необходимые документы и сам сопровожу туда. Я бы ужасно скучал по тебе, и Кай, возможно, никогда не простил бы меня, но я бы спал спокойно, зная, что ты счастлив и в безопасности. Зуко испытывает сильное искушение, воспоминания о Хужэне посылают сосульки вверх и вниз по его спине. Но его люди все равно убивали бы и умирали, отравляя себя и остальной мир своей ненавистью и неконтролируемой агрессией, в то время как он прятался бы в безопасности за массивными стенами Ба Синг Се. И он знает, как знает свое собственное имя, что если он выберет этот путь, то сойдет с ума от бездействия. Он также испытывает искушение придерживаться своей первоначальной сделки с командиром, завербоваться в лучники Юянь, как только он достигнет совершеннолетия, но это сильно ограничило бы действия, которые он мог бы предпринять, чтобы попытаться закончить войну. Он все равно продолжал бы преступления Народа Огня, и он знает, что в конечном итоге диссонанс его убеждений и действий сведет его с ума так же, как если бы он прятался в Ба Синг Се и ничего не делал. Тогда есть только один вариант. — Эта война должна закончиться, командир, — наконец-то показывает он. — Я хочу приложить руку к тому, чтобы покончить с этим. У вас есть какие-нибудь идеи о том, как это сделать? Выражение лица командира Тошиаки такое, какого Зуко никогда раньше не видел, гордость такая яростная и радостная, что от этого лицо, уши и затылок Зуко вспыхивают пламенем от жара его румянца. Только дядя Айро (только мама) когда-либо так смотрел на него. — Вы оказываете мне честь, мой принц, — отвечает мужчина и кланяется с Пламенем. Зуко возвращает поклон, чувствуя, как несколько недостающих частей его души наконец встали на свои места. Они остаются на крыше конюшни комодо-носорогов почти до рассвета, разрабатывая план за планом на всевозможные непредвиденные обстоятельства, о которых они могут подумать. И Зуко надеется, что некоторые из них никогда не сбудутся, потому что в противном случае весь мир рухнет. В конце концов они решают, что «План А» для Зуко состоит в том, чтобы продолжать в том же духе и вступить в состав лучников, как только ему исполнится восемнадцать. С его дополнительным четырехлетним опытом он поднимется по служебной лестнице и, они надеются, станет капитаном, и к двадцати годам обзаведется собственным отрядом, что даст ему командный опыт. Как только Азуле исполнится восемнадцать, и она станет законной наследницей престола, будет лишь вопрос времени, когда она решит захватить власть для себя, и к тому времени Зуко будет более чем готов бросить ей вызов за трон Кальдеры. Это означает еще по крайней мере четыре года войны, страдания его народа. И это раздражает Зуко, как песок между пальцами ног, но так он улучшит свое покорение огня, фехтование, и стрельбу из лука и искусство скрытности. И он осознает, что это самый логичный путь к прекращению войны. Он не может встретиться с Озаем лицом к лицу. От одной этой мысли все его тело сотрясается, а разум мечется, как мышь в мышеловке. Лучше подождать, пока Азула сделает свой ход, и полностью избежать Хозяина Огня, чем рисковать оцепенеть и быть убитым из-за колебаний. Через несколько недель после происшествия на крыше… (откровения? обсуждения? заговора? заговора), Кай загоняет его в самый дальний угол тренировочных площадок, где Зуко любит практиковаться со своими дао. — Что, черт возьми, с тобой происходит? — спрашивает он, сидя на животе Зуко после того, как заманил его в ловушку в легком поединке. Зуко увертливый, но у Кая есть рост и вес, и их схватки, как правило, чаще заканчиваются ничьей, но на этот раз Кай не играет. Руки Зуко прижаты к его бокам коленями Кая, и он давит с достаточным весом, чтобы гарантировать, что Зуко не сможет освободиться от захвата, и выражение его лица надутое и раздраженное, но глаза обеспокоены. Зуко расслабляется и просто поднимает бровь. Кай закатывает глаза и встает. Зуко садится и делает несколько глубоких вдохов, но в остальном не двигается. — Ну? — требует Кай, нетерпеливо жестикулируя, приподнимаясь на пальцах, как будто готовый двинуться в любую секунду. — Ты был таким странным с тех пор, как мы вернулись из Хужэня. Честно говоря, я ожидал кошмаров, они у меня тоже были, но ты перестал ходить в конюшни и к ястребам и почти ни с кем не разговариваешь! Все, что ты делаешь, это тренируешься, ты даже почти не ешь и не спишь! Какого хрена на самом деле, Зуко? «Ой». Зуко морщится, почесывая в затылке. Он не хотел так увлекаться. — Ты прав, — говорит он. — Извини, в последнее время у меня много чего было на уме. Кай хмурится и устраивается на земле прямо перед Зуко. — Поговори со мной. Может быть, я смогу помочь или, по крайней мере, буду дружелюбным слушателем. Зуко едва ли задумывается об этом на секунду. Кай — его лучший друг, его брат во всем, кроме крови, и он доверяет ему даже больше, чем временами доверяет командиру. Он все объясняет. Его личность как (бывшего) наследного принца, Агни Кай, то, как его оставили в дикой местности. Как резня в Хужэне заставила его осознать, что война делает с их страной, с их народом. Как командир все это время точно знал, кто он такой, и как этот человек помогает ему в его заговоре с целью совершения измены, просто оставаясь в живых и планируя вернуть свой трон, когда его коварная сестра сделает ход. Несмотря на все это, глаза Кая не отрываются от его тела, впитывая все. Есть несколько моментов, когда кажется, что мальчик (мужчина, Каю сейчас двадцать, и когда, черт возьми, они все выросли?) хочет прервать его, но он сдерживается. Его лицо выражает чистую ярость, когда он узнает, как Зуко получил свой шрам, и снова, когда Зуко описывает осознание того, что его бросили умирать в горах, но он не двигается. Когда Зуко заканчивает, его руки и мозг истощены, Кай несколько мгновений сидит с закрытыми глазами. — Знаешь, мне всегда казалось странным, что явно чистокровный парень из Народа Огня просто случайно появился здесь, — наконец говорит он с задумчивым выражением лица. — Особенно настолько явно благородной крови. — Так ты не злишься? — Зуко не думал, что он будет злиться, Кай любит хорошие шутки, но всегда полезно знать, что он думает, чтобы не было никаких сюрпризов. Кай тихо хихикает и тычет костяшками пальцев в макушку Зуко. — Тупица, — складывает он знаки, криво ухмыляясь, его глаза светятся любовью. — Ты делал то, что нужно было сделать, чтобы выжить. В этом нет ничего плохого. Я просто беспокоился о тебе — есть всякие ужасные истории о плохой реакции солдат на их первый боевой опыт. Я хотел убедиться, что ты не пытаешься сделать ничего глупого. — Спасибо, Кай, — говорит Зуко, ухмыляясь. — Я прикрою тебя, принц Опасная Лапша, — отвечает Кай, подмигивая ему. Когда Кай в курсе, обучение Зуко стрельбе из лука набирает обороты, так как он учит Зуко всему, что знает сам о том, чтобы каждый раз попадать именно туда, куда целится, независимо от условий. Они неустанно тренируются, в любую свободную минуту, когда Зуко не практикуется в покорении огня или со своими дао. Лето заканчивается, и Зуко празднует свой шестнадцатый день рождения, вломившись в кабинет Шину, стащив три массивных кувшина байджу, которые полковник держит там, и впечатляюще напившись с Каем, Джиоти, Мин Со и некоторыми другими молодыми солдатами, дислоцированными в крепости. Он мало что помнит после первых нескольких глотков, но помнит, что это был один из лучших дней рождения, которые у него когда-либо были. Затем утром наступает похмелье, и он проводит время, желая, чтобы кто-нибудь застрелил его и положил конец страданиям. Капитан Хироки и командир Тошиаки абсолютно ужасны, а мастер Реичи радостно избивает его в спарринге, пользуясь немощью, чтобы научить Зуко сражаться в ослабленном состоянии. Это изнурительно и удивительно жестоко для обычно беспристрастного мастера, когда в любой момент появляется и исчезает разное количество нападающих, но Зуко удается одержать довольно уверенную победу, несмотря на его кружащуюся голову и бурлящее нутро. После этого, когда Зуко сидит в стороне и желает заползти в темную дыру, наставник объявляет, что Зуко — мастер покорения огня. Зуко в ответ бросается к ногам мастера. Осень проходит, и у Зуко появляется постоянная привычка проникать в центр связи крепости и читать каждый отчет, который он может достать, уделяя особое внимание передвижениям армии Народа Огня в Царстве Земля. Он изучает все, что может, запоминает коды, местоположения и персонал, какая-то крошечная параноидальная часть его разума убеждает его, что никакие знания не пропадут даром, даже если они устареют в течение следующей недели. Несмотря на устаревание, ни один отчет никогда не выбрасывается — центр содержит свитки, относящиеся к основанию Похай в качестве пограничного гарнизона в самые первые дни войны, всего за несколько недель до основания колонии Ю Дао. Именно здесь Зуко встречает письменное изложение легенды об Аватаре, скопированное для потомков в пятидесятую годовщину нападения Созина на Храмы Воздуха, а затем засунутое на заднюю полку и забытое. Зуко просматривает его, читает о поддержании равновесия между четырьмя народами и на мгновение задумывается о том, какой могла бы быть жизнь, если бы цикл Аватара не был нарушен. Затем он качает головой, кладет свиток на место и возвращается к чтению отчетов Южных Рейдеров. Морозным зимним утром, когда Зуко и его отделение садятся завтракать и дразнят Кая за то, что он все еще полусонный, глашатай читает воззвание из Кальдеры. «Аватар вернулся и разыскивается живым за измену Народу Огня». В столовой воцаряется тишина. Зуко чуть не давится чаем. Невольно его взгляд устремляется на командира Тошиаки, у которого побелели губы, но в остальном он спокоен. Аватар вернулся. «Это, — думает Зуко, прислушиваясь к тишине, нарушаемой звуками разрушения всех его планов, — все меняет».