Blood orange

      Корзина, полная фруктов, в тонких руках юноши в такой глуши выглядит странно. За все время на этом злополучном острове ни сам Орфей, ни группа исследователей, в которой он состоял, не видели ни единой души, отрезанные от мира тихим шелестом пальмовых листьев и щебетанием тропических птиц, укрытые бескрайним океаном, обрамляющим пески берега острова.       Но вот он здесь.       Юноша с фруктовой корзинкой, облаченный в бирюзу, золото и перья, укрытый легкими тканями первобытного облачения. Глаза его — чистые изумруды, левый же чуть более расслаблен, обнажая густо раскрашенное сурьмой темное, ленивое веко. Смотрит он как дикая птичка, чуть исподлобья, наклонив голову в сторону: оценивает невольного следователя, неизвестного ему, странно одетого.       Орфей не знает, какой дьявол дернул его последовать за дивным созданием в густые заросли манстер. Писатель, замявшись, нервно сжимает в руках извечный походный журнал, пытаясь придумать, что стоит сказать в такой ситуации, но как только открывает рот, слова будто бы начисто исчезают у него из головы, оставляя в ней одно единственное воспоминание: белоснежные волосы, завязанные в высокий хвост, и будто бы высеченная из мрамора кисть, тянущаяся за спелым гранатом.       И вот он здесь.       Пресытившись разглядыванием неизвестного, юноша незатейливо опускает плетеную корзину на траву, наклоняясь над ней и запуская руки внутрь, перебирая фрукты. Гранат, дуриан, цитрусы... На последних он останавливается, щурясь, прощупывая каждый, выбирая. Блестящие украшения на его шее звенят в такт каждому движению. Озадаченный, Орфей делает несколько шагов навстречу необычному молодому человеку, раскрывая свой журнал. Ему нужно было поймать тот самый ускользающий момент вдохновения, что посетил его от созерцания столь эфемерного, для столь глухого места, создания. Тихий скрип карандаша по бумаге не привлек внимания островитянина. Несколько замешкавшись, и, наконец, вытягивая заветный спелый фрукт, юноша испытывающе смотрит на мужчину, вновь прищурившись и поднося апельсин к лицу. Кажется, мужчина видел подобный ритуал на других островах, что посетил с членами своей экспедиции: в записях Орфея было отмечено что-то о добрых намерениях и предложении дружбы, от которого не стоило отказываться.       Острые клыки, на секунду блеснувшие под тонкими губами, легко отделяют кожуру от спелой мякоти, обнажая ее, отрывая небольшой кусок. Красный сок течет по подбородку и юноша небрежно стирает его, протягивая надкушенный фрукт Орфею той же тонкой, мраморной рукой, что так привлекла его внимание. Тот, без лишних колебаний, зажимает журнал вместе с карандашом под рукой и принимает его. Аборигенов злить не стоило: этот закон был писан кровью, а потому неукоснительно исполнялся всеми, кто их когда-либо посещал. Поэтому, неудивительно, что тот последовал примеру необычного местного, кусая что-то отдаленно похожее на апельсин в том же самом месте, где его попробовал юноша. Легкая горчинка кожуры в соединении с перезрелой мякотью давала мягкий привкус алкоголя и… чего-то стороннего, несколько более кислого, чем обычный апельсин. Да и цвет этого цитруса, глубокий красный, в сердцевине почти черный, немного тревожил. Он таких никогда не видел.       Тихий смешок со стороны отвлекает внимание, пристально направленное на необычный фрукт. Молодой человек улыбается, широко, обнажая необычайно тонкие и частые зубы, за несколько пружинистых шагов приближаясь почти вплотную, глядя то на Орфея, то на фрукт в его руке. Кивок, затем еще один, направленный на фрукт, мужчина поддается. Второй, третий укус, чистить кожу было бы неудобно: запачкался бы бесценный журнал. А потому - вместе с тонкой кожей, шероховато горчащей. Память Писателя старательно пыталась найти объяснение такому странному ритуалу, но слегка наклонившийся к нему, то и дело с интересом заглядывающий в глаза незнакомец, привлекал его внимание. Он почти чувствовал его дыхание, прохладное и размеренное, слышал редкое бормотание на неизвестном ему языке, почти мурлыкающее, довольное чем-то. Орфею было неловко. К тому же, от тропической духоты вдруг стало труднее дышать: горло будто опухло, отчего мужчина закашлялся, закрыв мокрой от сока ладонью рот.       Юноша рассмеялся, будто бы услышал хорошую новость и отстранился, складывая руки на груди, не отрывая неподвижного, почти змеиного взгляда ярко-зеленых глаз, в которых явно вырисовывался вертикальный зрачок.       Вертикальный… Погоди.       Вздрогнув, Писатель несколько раз моргнул, пытаясь понять, не показалось ли ему. Странное видение никуда не исчезало, напротив, оно стало обрастать новыми деталями: едва заметными серебряными чешуйками на щеках скалящегося, теперь едва ли дружественного незнакомца, длинной узких когтей, мягко постукивающих по предплечью скрещенных в ожидании рук.       Шаг назад. Картина, стоящая перед глазами, покачнулась, края ее стали растекаться, будто бы от жара, сковавшего все тело. Фрукт выпал из ослабевшей руки, журнал почти сразу же последовал за ним, не хватало сил даже перевести на него взгляд, отпустив на секунду метаморфозы незнакомца. Тот вдруг стал тоньше, выше, расплывающиеся пятна цвета в глазах Орфея мягко покачивали его ангельский…нет, нет, дьявольский образ над белесым маревом земли.       Ноги перестали держать мужчину в тот момент, когда некогда прелестная фигура потянулась к нему, обхватив тонкими, холодными руками обмякшее тело, прижимая его к себе. Где-то над ухом слышалось глухое шипение, нисколько не похожее на то тихое, мягкое бормотание, что Писатель слышал ранее. Его мутило.       Обнимающие крепкое тело мужчины руки начали царапать пиджак на спине тонким острием когтей, невольно заставляя Орфея зажмуриться и выгнуться, чтобы избежать неприятного ощущения.       Громкое шипение, острие зубов на плече, вскрик. Сотня крошечных игл пронзили плечо, оставляя острую, жгучую боль. Злится. Не любит, когда его избегают, даже если бежать некуда, даже если все в глазах плывет и двоится. Он знает, о, он знает, как это - обхватить свою жертву змеиными кольцами, задушить и проглотить, но не сейчас. Сейчас не до этого.       Приподнятое в воздухе тело висит бессильной куклой, пока хвост змея оплетает кольцами ноги мужчины, усаживая его на себя. Не вырвется, не сбежит. Дернется - лишится ног. Орфей понимает его мысли.       Когти царапают, рвут ткань, мечутся, пытаясь достать до тела, наконец, добираются до пуговиц. Несколько резких рывков и несчастные падают, открывая вид на покрытое холодным потом тело. Существо урчит, широко раскрывая пасть, но останавливается, поднимая голову и заглядывая в покрасневшие от слез бессилия глаза писателя.       Мужчина смирился. Он не двигался и почти не дышал, мучимый жаром отравленного разума, в ожидании закономерного конца своей короткой жизни. Одинокая, тяжелая слеза прокатилась по его щеке, привлекая внимание твари. Та вновь заурчала, пряча острые зубы, прижимаясь тонкими губами к прозрачной дорожке слез. Понимает. Знает это чувство. Но в его сознании существует только голод и желание почувствовать чужой страх на вкус.       Укрытое поцелуями, залитое слезами лицо горит, прокушенная губа пульсирующе ноет - змей играется с ним, щурясь и одаривая все новыми и новыми влажными поцелуями несчастного. Кончик острого змеиного языка проходится по контуру подбородка, поднимаясь к губам, крепко держащиеся за плечи руки впиваются когтями, не позволяя двинуться в сторону. Орфей дышит глубоко, рвано, пытаясь соединить хоть какую-то мысль в голове, чтобы позволить себе противостоять странным ласкам существа, вскрикнуть, двинуться, но лишь покорно висит у того на руках, принимая каждый поцелуй, отзывающийся в нем жаром граничащим с тошнотой.       Мягкие подушечки пальцев скользят вниз по оголенному торсу, невиданной нежностью обходя его изгибы, останавливаясь ровно над пупком полукругом. Опустивший голову мужчина чувствует, что его ноги прижимают ближе, открывая более легкий доступ к нервно движущейся грудной клетке, продолжая водить тонкими пальцами сверху вниз, легко царапая кожу. Откуда такая нежность?... Соскользнувшая с живота на бедро рука заходит за спину существа, мешкает, пока Орфей, прищурившись, разглядывает двоящееся нечто в руке неизвестного, мягко блеснувшего на пятнышке света.       Кинжал, украшенный бирюзой.       Возвращается к животу по тому же пути, от бедра по тазовой кости к пупку, пространству над ним. Острие давит на кожу, словно выжидая.       Затуманенный взгляд сменяется ужасом.       Кинжал легко проходит сквозь кожу, будто рассекая масло, по рукоятку проходя снизу вверх до солнечного сплетения, останавливаясь между ребер, с глухим чавканьем выходит наружу, оставляя несколько крупных капель крови. Выбитый вздох, беззвучным криком сотрясает тело, на секунду проясняет мысли.       Нежные руки создания опускают пальцы внутрь разреза, цепляясь за края, расширяя его, растягивая в разные стороны с нечеловеческим усилием.       В нос ударяет терпкий запах апельсина.       Остановившиеся слезы текут с новой силой, смешиваются со слюной, тонкой струйкой капающей из открытого рта мужчины вместе с горькой, цитрусовой кровью. Он не может оторвать от раны глаз.       Мякоть апельсина. Разрезанная, кровавая мякоть апельсина заполняет все его нутро, матовым блеском покрывая каждый выступ соковых мешочков.       Змей довольно урчит, придерживая грязной рукой обмякшее тело, запуская свободную кисть внутрь Орфея.       Каждое касание приносит сладкий спазм. Как оголенный нерв, мякоть внутри него отзывается на то, как сминаются ее волокна, вырываясь и пожираясь, как сложенная лодочкой ладонь вычерпывает до горечи сладкий сок его крови, с влажным хлюпаньем возвращается назад, снова и снова.       Рваное дыхание переходит в булькающие стоны, мужчина подается вперед, будто бы насаживаясь всем телом на руку внутри его грудной клетки, позволяя ей нащупать то, что когда-то было его сердцем. Поддерживающая ранее растерзанного мужчину рука поднимается между лопаток и зарывается в волосы на затылке, рывком поднимая его голову вверх.       Сытые, изумрудные глаза смотрят с любовью. Опаленный ядом, умирающий мозг мужчины пронзает последняя мысль.       “Я останусь в нем. Навсегда.” Вырванное сердце лишает его сознания.

***

      Боль во всем теле не дает пошевелиться, опухшие глаза, едва открывшись, выхватывают стены каюты, плотное одеяло на животе, два силуэта рядом с ним. - Капитан! Капитан, что с ним? - Кажется, змея укусила. Гадюка какая мабыть… Его матросы нашли, когда не докликались. Лежал на полянке как ни в себе, они его и на корабль приволокли. Ничего, оклемается. От одного укуса еще никто не умирал. Поспит пару суток, зальем еще противоядия в него и будет как новенький…       Глаза устало закрываются. Кажется, ему стоит отдохнуть.