San Diego, come, take a load off

— Пошел ты нахуй, Сан-Диего! Эта фраза стала роковой. Рон постоянно вздрагивает, вспоминая ее. Если бы Бургунди хоть раз вдумывался в то, что произносит на камеру, читая телесуфлер, жизнь была бы прекрасна и по сей день. Или даже нет, не так. Если Рон Бургунди хоть раз задумывался над тем, куда сует свой пенис, то жизнь бы продолжалась. Потому что сменяющиеся день и ночь за окном сейчас вряд ли можно назвать жизнью. От него отвернулись телезрители, называя на улице мудаком прямо в глаза, с ним не разговаривают коллеги, которые были его друзьями, а все из-за хитрой пизды, которая, втершись к нему в доверие, опозорила его прилюдно как профессионала. Конечно, не из-за нее Рона пнули под зад коленом, но именно с нее все началось — по ее вине он стал дерганым, нервным и невнимательным. Он никогда не воспринимал женщин всерьез. Если совсем просто, на его взгляд они умеют только раздвигать ноги, когда скажут, и приносить кофе, после того, как их смачно стукнешь по заднице. Проявления гибкости ума и умение добиваться своего — это не про слабый пол. Не зря же его называют слабым? И мнение его ничуть не поменялось, даже в его жалком положении на нынешний день. «Ты. Я. Секс», — обычно так размышлял Бургунди, глядя на симпатичную мордашку, в случае с Вероникой Корнингстоун эти мысли были еще короче, просто: «Секс». Блондинка с вьющимися волосами, бомба, мечта не одной ночи. Он, как и все его коллеги-друзья, были сражены новостью, что она оказалась журналисткой, приглашенной на реальную работу на Четвертый канал. Модный нынче феминизм никому, включая директора канала, не был известен, потому ей доставались репортажи о выставке кошек и кулинарии. Никто не замечал, как женщина стискивает зубы и произносит проклятья такому положению вещей, желая реального дела, или замечал, но не считал серьезным ее отчаяние и злость. Каждый счел нужным в следствие дружеского пари приударить за новенькой, но она отшивала всех, строя из себя даму, не падкую на дешевые комплименты. Рон поначалу возгордился собой, что смог разрушить эту крепость после первого же свидания, которое изначально свиданием не было. Но тут случилось ужасное — Корнингстоун, когда Рон опоздал на эфир, провела его репортаж, даже глазом не моргнув. Шок вместе с удивлением смешивался в нем в тогда, отторжение и отвращение. Какая-то баба посмела коснуться его работы! В ту же секунду как узнал, он порвал с ней все отношения, ощущая себя грязным и преданным. Такой выпад его не спас, ведь Харкен, чующий золотую жилу, смотря на рейтинги, вынес решение — быть Веронике соведущей наравне с Фонтаной, Темлендом и Кайндом. Почти убило. Впервые с ним так поступила какая-то женщина… Женщина-телеведущая. Может, еще женщина-хирург? Он, дурак, вслух мечтал о том, как она будет встречать его на пороге в переднике и кидаться на него в порыве страсти на глазах у их общих сыновей. Впервые подумывал остепениться, можно сказать, оказал честь своим решением. Рон всеми силами пытался вытурить Веронику с должности, названивая ей на рабочий телефон и отвлекая от дел. Каждый день, сидя с ней рядом, был истинным презрением. Еле терпел ее присутствие. Раздвиножка, которая не заслуживает быть в одном ряду с профессионалами. Как-то раз она сказала: «Я умею делать хорошо три вещи: читать новости, драться и трахаться». Рон был согласен только с последним. Шепотом, когда шли титры новостей, с ярчайшей улыбкой на лице он говорил ей: «У тебя изо рта хуями несет» или «Ты дешевая потаскуха, все это знают». Глаза ее вспыхивали гневом, но она находила, что ему ответить, задевая его самолюбие еще больнее. Да как она только смела ему отвечать подобным? И почему ничего из того, что он пытался применить на ней, не действовало? Любая другая уже бы давно собрала вещи и ушла. Не поднимался язык назвать ее «мужиком в юбке», но раздражение только разрасталось. А когда конфликт перешел в горячую фазу, она отмудохала его по хребту железной антенной от телевизора. Ненависть и отвращение к этой женщине превышали все возможные эмоции, которые можно испытывать к одному существу. Ведь женщина это не человек — это кладезь неприятностей. С этими чувствами сейчас, опустившийся, обросший, он клянет свою судьбу. Милый Сан-Диего! Почему ты так жесток к Рону Бургунди? Он ведь просто хотел продолжать свою роскошную жизнь, прерываясь на традиционные драки с другими репортерами каждую пятницу. Откуда на его пути взялась женщина?! Откуда в его тексте взялось слово «хуй»?! У него даже пес сдох. Рон не имеет понятия, как вернуть расположение зрителей, он отчаивается все больше с каждым часом, проведенным в своем доме, чьи окна регулярно забрасывают продуктами жизнедеятельности. Он практически не просыхает, постепенно о нем начинают забывать, когда о Корнингстоун только положительные отзывы, что злит его неимоверно. И потому в один из дней, в очередной раз заправившись, и преисполненный самой, как ему кажется, небанальной идеей, он спешит в центр Сан-Диего с мыслью: «Обо мне еще заговорят! Не хотите моей любви, так получите то, что заслужили!» Качаясь и раскинув руки в стороны, он входит в толпу, громко кричит, привлекая к себе внимание даже совсем малых детей, потом опирается о первый встречный фонарь. Окинув людей презрительным взглядом, которые уже начинают недоуменно перешептываться: «Что это за пьянь?», он одним рывком сдергивает с себя штаны вместе с трусами, демонстрируя собравшимся то, с чего все началось. Раздаются редкие смешки, но больше испуганных криков. Рон Бургунди, полный решимости, берет в руку свой пенис и начинает его надрачивать, сразу издавая сладострастные стоны. Люди в ужасе, кто отворачивается, а кто уже звонит в полицию. Набирающую популярность сексуальную революцию они представляли себе вовсе не так. Рон же ложил на этот ваш феминизм и ложил на этот город. В пьяном мозгу — ликование и эйфория. Он еще докажет, что чего-то стоит. Он ждет Четвертый канал, чтобы швырнуть белесую жидкость Корнингстоун в лицо.