Больше нет

Я заношу над тобою нож, глядя в серые-серые глаза, и делаю вид, что не вижу в них ни сомнений, ни печали, ни навернувшихся по краешкам чистых слёз — в море слишком много соли, и камни вокруг холодны и мрачны, прямо как твоя радужка. Даже Кладери, которая готова резать буквально что угодно ради экспериментов и поисков смысла, отказалась иметь дела с тобой, поэтому здесь только я. Ты же ещё помнишь, как я люблю учиться всему подряд, словно в моей голове вместо мозга мрачная бездна? Может, так и есть, ведь с годами я, кажется, совсем не становлюсь умнее — мысль предложить тебе хотя бы алкоголь посещает меня уже после того, как твоё тело посещает нож. Ничего, ты забудешь об этом, когда я закончу. Тихие ругательства и плач довольно быстро сменяются беззаботной улыбкой человека, который не знает, кто он и где находится. Тебе больше не будет больно и плохо — в конце концов больше не будет тебя. Я смотрю в тебя, как в шкатулку, и понимаю, что разговариваю давно не с тобой. Твоя улыбка — это всего лишь рябь на воде, вызванная тем, что сидит под нею. Печать светится невозможным ирриго, цветом забвения — забавно помнить о беспамятстве настолько чётко. Внутри, конечно, нет ничего похожего на сердце бродячего ежа, хотя при жизни, каюсь, ты напоминал его не только щетиной, встававшей от усталости дыбом. Я теперь могу каяться сколько угодно, потому что ты в ответ будешь только смеяться и улыбаться, совсем не задумываясь о смысле моих слов. Я вырезаю всё, что могло бы сожалеть, я обещал тебе, что этот день будет последним несчастным в твоей жизни, и даже если всё закончится плохо, у меня уже не получится обратить свои слова в ложь. Это не прощение, да — я знаю, что ты так и не простил сам себя и просто сгубил бы талант навигатора под грузом вины, депрессии и тягостного молчания, которое тебе тошно нарушить. Ты сгубил бы не только себя. Боги, хорошо, что ты меня уже и не слышишь, а то звучит так, словно я говорю о нашем ребёнке, которого у нас никогда не было и не будет. Ты говоришь мне, что ты — дома. Совершенно другой ты, или даже другое, и я заглядываю в новые глаза — фиолетовое свечение в расползшейся печати переливается заинтересованно, помня наш уговор. С моей стороны не такой уж немой, и может любопытные матросы, прятавшиеся за бесчисленными камнями, даже слышали мои задушевные беседы с самим собой и вами обоими, но им придётся хранить молчание, либо просто сойти с ума — никто их рассудок тут не держит. Как и мой. Как и твой. Интересно, что именно отвечает на мои вопросы? Почему забвение знает намного больше, чем его отсутствие? Впрочем, от этого болит голова, только теперь уже у меня, и руки мелко дрожат вместе с так и зажатым в них ножом, испачканным кровью. Я не завершаю наши разговоры никакой нотой, всё ещё не уверенный, с кем именно имею честь говорить. Нет, я помню, что самолично вырезал всё лишнее, и Кладери была права — от тебя ничего, кроме оболочки, не осталось, но… Ты кажешься мне всё таким же родным. Словно не было этих долгих путешествий, потраченных нервов, твоей истерики и просьб высадить тебя уже хоть где-нибудь, где никто о тебе не вспомнит. Я превратил бы твои сожаления в иглу, но боюсь и сейчас, что они не способны в неё уместиться, и понадобится полноценный ёж, а зачем мне на корабле такая опасная штука? Хватает тебя. Или того, что осталось. Когда-то давно ты был раздавлен тяжестью своей вины, но решился поверить мне, когда я уверял, что ты обретёшь покой. Я просил тебя верить, обещая, что в веренице дней всё растает, и останется лишь один, и он всегда будет, лишённый всего плохого. Ты давно не выходишь на палубу в свет фонаря, почти безвылазно сидя в тёмной каюте, которую освещает только забвение — ирриго льётся из твоего виска так интенсивно, что им можно было бы рисовать карты, острова на которых никто никогда не найдёт. Но в тебе сияет что-то ещё, когда я подхожу ближе, и лихорадочный блеск серых глаз кажется мне точками ложных звёзд — вот я вижу их перед собой, но знаю, что это всё обыкновенная фальшь. Иногда мне хочется верить в неё, и я забываюсь в тепле твоих рук, пока не начинаю угадывать холод. Визиты в Анфу не пошли мне на пользу, и я потерял чувствительность, но иногда и это — хороший способ обмануться на миг. Печать, с которой я имею дело по сей день, ест не меня, и я не могу избавиться от этой мысли. Твоё тело очень лёгкое, ведь ты не помнишь, что тебе нужно есть, и всё, что тебя интересует, кроме долгих бесед со мной, — навигация. Ты безошибочно чуешь шторма, и больше не спрашиваешь, где твой лотлинь, потому что даже малая капелька крови — лучший инструмент, чем всё то, чем ты пользовался раньше. Больше ты не ошибаешься, и я смотрю с восхищением — освободил ли я то, что было пожираемо тобой, а не печатью, или всё-таки новый ты — лучшая версия предыдущего? Я теряюсь во взгляде серых глаз и свечении ирриго, что меняет интенсивность, когда я тянусь рукой. Я ведь уже видел всё, но так и не приблизился к ответу на свой единственный вопрос. Я случайно запер его в опустевшей шкатулке, и он растворился в забвении. Ты даже не знаешь, куда прокладываешь курс, но всегда — верно. Весь экипаж держится от тебя как можно дальше, и я в любой момент могу найти уединение во тьме твоей каюты, что нарушается лишь фиолетовым свечением. Мне нравится, и прикрывая глаза я вижу такие же сны — они ворочаются внутри меня беспокойными кляксами, пульсируют, а потом превращаются в радостный смех и сияние ложных звёзд. Я смотрю в них, и вижу твоё отражение, хотя больше не помню, кто из них — ты. Это уже и не важно. Мы живём сегодняшним днём, а он бесконечен — я отказался от будущего в Замке Царееда, и теперь есть только я, ты и сейчас. Или нет. Или больше не будет. Так ли это важно, если можно вырезать всё, что мешает жить, и даже саму жизнь? Я ведь обещал, что тебе больше не будет больно и плохо, и невозможно обратить мои слова в ложь. Ты улыбаешься, ты — дома, а значит там же и я.