Если не ты, то кто?

Снова утро… Как жить обычному подростку, когда вокруг лишь ненависть не только от чужих, но и близких? От людей, в которых влюблен, но не ждешь взаимности. «Антон, ты себя видел? Ты — ничтожество, никому не нужен. Нахуя ему такой, тем более, именно он стал над тобой издеваться первым! Забудь про него, вы — не пара!» — именно эти слова повторял себе десятиклассник изо дня в день, если вспоминал про Арсения Попова — звезду школы, человека, от которого не ждёшь ничего, кроме издёвок, и любимого в одно время. Вспоминал он про него ежеминутно…

***(-)***

Через пять минут начинался урок, а Шастун только вышел из дома. Причиной этому оказалась мать, что проснулась почему-то в восемь утра, а не в два дня, как обычно после пьянки, и решила поорать на сына, не забыв ударить несколько раз по лицу за «непослушание» — на самом деле Антон просто ничего не отвечал на её вопли. Теперь парень нёсся в школу без куртки, с царапинами и синяками на лице, хотя бы в толстовке с капюшоном — будет чем в школе лицо прикрывать, а на дворе как бы ранняя весна, ещё снег лежал. Хорошо, что до учебного здания недолго нестись, так что со звонком Шастун зашёл в парадную дверь. Первым уроком физра, формы всё равно нет, можно и опоздать или вообще не идти. Второй вариант манил больше, поэтому Антон пошёл к кабинету геометрии — следующего урока. Да, день начался очень паршиво, но что поделаешь, если вся жизнь такая? Зайдя в рекреацию, парню пришлось искать место, куда можно сесть, потому что лавок тут не было, на подоконнике не получится, ибо открыта дверь в кабинет, вроде, русского, учительница сразу его убьёт, единственным вариантом являлся мужской туалет, там и покурить можно. В итоге, десятиклассник уселся на подоконник рядом с раковиной и закурил сигарету. Школа была старой, окна в некоторых местах не закрывались вообще, одним из таких мест можно назвать именно этот туалет, так что даже не пришлось мучаться с открытием рамы. К слову, пожарная сигнализация тоже не работала. Просидев там до конца урока, Антон пошёл в кабинет геометрии. Выпустив кучу мелких пятиклашек, он зашёл внутрь, сразу направляясь на последний ряд к любимой парте. Натянув капюшон как можно сильнее, парень достал блокнот, где время от времени появлялись, то заметки о жизни, естественно, не самые положительные, то стихи, то рисунки. Последнее доставляло больше всего наслаждения, поэтому в разных «каракулях», как казалось Шастуну, была усыпана добрая половина тетради. Постепенно класс стал заполняться одноклассниками, через пять минут прозвенел звонок. В кабинет зашёл мужчина, лет тридцати, в костюме с козлиной бородкой и очках — это учитель геометрии, молодой, но требовательный.  — Садитесь, доставайте учебники и тетради, сейчас повторим тему, потом самостоятельная и сможете делать домашнее задание, если успеете. — Александр Владимирович — добрый человек, но нелюбовь Шастуна к самому предмету лишь мешала выстраиванию нормальных отношений. Антон ненавидел учителя и предмет, те, в свою очередь, делали то же самое. Выливалось это в вечные ответы у доски, естественно, десятиклассник ничего не учил, по сути, мог бы, если бы не перестал понимать геометрию в середине седьмого класса. Конечно, сейчас он совсем не обрадовался неожиданной проверке знаний, из-за чего вырвалось тихое «ну, блять», к счастью, галдёж в классе заглушил недовольство. Было бы круто, поняв Антон сейчас тему, но чуда не произошло, самостоялка заведомо провалена. На листочке за пятнадцать минут появились фамилия, имя и пара заданий, списанных у соседей впереди. «Добрые люди, живите сколько хотите, молиться на вас буду!» — примерно так думал Шастун, когда Дима Позов слегка отодвинулся на край стула, чтобы одноклассник смог что-то списать. Все мы в подобных ситуациях становимся верующим, причём во всех богов, даже если раньше были заядлыми атеистами… Поблагодарив Позова после урока, Антон побежал на первый этаж к кабинету английского. Всё это делалось быстро, чтобы не попасться на глаза Попова. Сегодня синяков на лице достаточно, ему придётся подождать несколько дней, и, если повезёт, то мать не изобьёт, тогда лицо может разукрасить и он. С Арсением они были в разных группах, поэтому на ближайший урок можно расслабиться. Звонок. Урок. Класс. Учитель. Попов. «Чего, блять?! Попов?!» — пронеслось в мыслях, когда заговорила англичанка.  — Кстати, да, забыла вам сказать, Арсений теперь занимается в вашей группе, так как тут обучение более углублённое. Можешь подсесть к Антону, сейчас свободных мест больше нет. — У парня в голове замигала красная лампочка с надписью «ПАНИКА», руки слегка тряхануло, а шея втянулась в тело, опуская капюшон ниже. Попов сел на стул рядом, даже не обращая внимание на одноклассника. Такому Шастун был и рад, и удивлён, но ничего из этого не показал. Уроки иностранного языка не являлись чем-то интересным для десятиклассника, поэтому он достал из кармана наушники и телефон, включая любимую музыку. Учительница давно забила на такое поведение, так что даже не изменилась в лице при виде подобного. Блокнот достать Шастун не рискнул, ведь Попов мог его забрать, чего совсем не хотелось, так что открыл тетрадь, долистав до конца, взял карандаш в руку и стал выводить какие-то узоры. Так прошёл весь урок. Не было издёвок, смешинок или чего-то такого же неприятного. Лишь под конец Шастун заметил взгляд Арсения, направленный на листочек, где вырисовывались странные рисунки. Странные лишь для Попова, Шастун же рисовал их постоянно. Со звонком Антон первый вскочил со стула, скинул все вещи в рюкзак, а после унесся из класса. Следующий урок — литература. Наверное, единственный предмет, который Шастун хоть и не любил, но хотел посетить. Всё дело было в преподавателе — Добровольском Павле Алексеевиче. Этот мужчина единственный знал о семейных делах Шастуна, да и об отношении одноклассников к парню. Он всегда успокаивал десятиклассника, разрешал остаться у себя на ночь или забирал с уроков, так как по совместительству был еще и директором. В какой-то период их даже стали шипперить, но подобное быстро пресеклось самим мужчиной. Робко постучав по двери в класс, Антон услышал «входите». Просунув голову в проем, он сразу увидел добрую улыбку Павла Алексеевича.  — Заходи, Антош. Что-то случилось? Хотя, что я спрашиваю… Что с лицом? — спросил мужчина, имея всего два варианта ответа на вопрос.  — Мать. Можно я у тебя посижу? — они давно перешли на «ты», так как знакомы уже очень долго и не видели в этом чего-то странного, все же считали себя друзьями.  — Посиди. — Добровольский поднялся со своего места, после чего достал из ящика аптечку и направился к пареньку. — Что на этот раз? — кивнув на парту, прося таким образом сесть туда, решил разболтать Антона учитель.  — Теперь я ужасный ребенок и непослушный сын. Ш-ш… — начал шипеть Шастун, как только ватка, пропитанная перекисью, коснулась царапин на лице.  — Ничего нового. Смотри, я тебе сейчас синяки мазью помажу, которая может печь, но это норма, только если станет прям сильно, то иди в туалет смывать. Ясно?  — Агась. После нанесения всё и впрямь стало подпекать, но терпимо. До конца перерыва осталось десять минут, в которые каждый занимался своими делами. Со звонком Антон накинул капюшон и занял парту в дальнем углу, хоть обычно уроки русского и литературы — единственные, на которых десятиклассник занимал первые ряды. Но не сегодня. В класс ввалились одноклассники. Как только все оказались на своих местах, Добровольский начал урок. Тема была давно известна Шастуну, потому тот вновь рисовал в блокноте. Через минут двадцать кожа стала подпекать интенсивнее, что неплохо так напугало парня. Он помнил слова учителя и, подойдя к нему, попросился выйти. Тот кивнул, обеспокоенно посмотрев в глаза юноши. Вылетев из кабинета, Антон побежал в школьный туалет. К слову, его можно назвать «лакшери», так как над раковиной висело зеркало, а также были кабинки с нормальными дверьми и туалетной бумагой. Просто неделю назад проверка приезжала. Сполоснув лицо, парень, мягко говоря, шокировался. На местах синяков и царапин кожа покраснела и покрылась маленькими прыщичками. Напомню, раны были почти везде. Просидев в туалете около пяти минуток, он все же решил вернуться в класс, дабы не волновать Добровольского. Тот вопросительно посмотрел на него по возвращении, прося остаться после урока. Вскоре прозвенел спасительный для Захарова звонок — парень полностью отказывался сообразить автора «Война и мир», даже с подсказками от всего класса — поэтому кабинет быстро опустел.  — Антон, ты чего выходил? — вам может показаться данный вопрос странным, но отмечу, что Шастун ни разу до этого не выходил в туалет на русском или литературе по нужде. Всегда на то была причина посильнее.  — Мазь печь стала. — ответил юноша, снимая капюшон.  — Боже, Тох! На что у тебя на этот раз аллергия? — засмеялся Добровольский, не сумев удержаться при виде серьезного покрасневшего лица шестнадцатилетки.  — Да, блять! Паш, я не знаю. Заебался уже от этих аллергий. Хорошо, что не как в прошлый раз. — тогда еще от другой мази, которая после инцидента отправилась в мусорку, у Антона появилась натуральная распухшая морда. Это, конечно, не очень смешно, учитывая, что отек Квинки — не самая хорошая вещь, но всё же.  — Не напоминай. Зато ты тогда в больнице неделю проторчал. Хотя бы синяки подзажили. Не будем о грустном! — заметив исчезнувшую улыбку с лица мальчика, прикрикнул учитель. — Давай я тебе мазь дам успокаивающую? Она должна помочь за пару дней всё это убрать. — подразумевая покраснения, предложил мужчина.  — Давай. — согласился парень.  — А, кстати! Чего ты прибежал изначально? Я же знаю, что не мать этому причина. — вспомнил Павел, пока искал нужное лекарство.  — Попов к нам в группу по английскому перевелся. Его со мной посадили. — страдальческим тоном сказал ученик, ложась спиной на парту и складывая руки на груди.  — А… Понятно… Давай я тебя тогда прям в такой позе в гробик положу и закопаю?  — Было бы неплохо. — с улыбкой сказал Антон, поднимая свою тушку, чтобы поменять положение в сидячее.  — Так! Не надо мне тут. Сомневаюсь, что станет к тебе приставать на уроке, всё же он больше отличник, чем хулиган. Держи мазь и шуруй на следующий урок. — вручив тюбик, сказал Добровольский.  — Паш… А можно сегодня у тебя побыть? Меня мать точно не пустит, а ждать до одиннадцати пока она заснет, мне не очень хочется, в плане на улице… — опустив глаза, пробубнил старшеклассник.  — Можно, Антон. Хоть на ночь сегодня оставайся. Мы с Лясей пока что вместе не живем, поэтому квартира свободна, да и после вряд ли что-то изменится. — мужчина давно предлагал парню переехать, но тот всячески упирался, повторяя «мне неудобно» или «всё нормально, это временно». Просился лишь в крайнем случае, как сегодня, когда перспектива получить еще синяков и остаться в принципе на улице на пару дней являлась не самым лучшим вариантом.  — Пока что? — лукаво улыбнулся Антон, желая узнать подробности личной жизни друга.  — Планирую ей предложить переехать ко мне. Надеюсь, она согласится. Мы всё же уже два года встречаемся…  — Паш, я уверен, что согласится! Вы ж живете друг у друга на квартирах, мотаетесь туда-сюда. Пора бы уже съехаться.  — Надеюсь, Тох. А ты давай, пиздуй на урок. Сколько у вас их сегодня?  — Шесть. Хотя можно свалить с последнего… — стал раздумывать десятиклассник.  — Нет, Шастун. Я, как учитель и директор, не могу такого позволить. — с серьезной миной приложив ладонь на сердце, сказал Паша, после чего парни вместе засмеялись. — Нет, я серьезно. У меня сегодня семь уроков, так что тебе придется подождать либо в классе, либо где-то еще.  — Ладно, разберусь потом. — разговор прервал громкий звонок, от которого ребята непроизвольно вздрогнули. — Всё, я побежал, а то меня химичка сожрет! — уже в дверном проеме прокричал Шастун, вскоре полностью пропадая из виду, пропустив перед этим кучу шестиклашек.