спасибо, счастливая

      После прочтения единственной книги, что нашлась в дедушкиной библиотеке и не оказалась «ебучим романчиком», Майки стал часто рассказывать о вреде курения. Десятками минут затирал об импотенции, раке легких, потере зрения и, наконец, о треморе рук.       Но Шиничиро никогда не задумывался, что последствия губительного увлечения настигнут его так стремительно, поэтому жуткий мандраж и трясучку, стоя на центральном вокзале Токио, списывал исключительно на холод приближающейся зимы.       Вакаса, стоявший рядом, прижимался к предплечью Шиничиро, спиной оперевшись на холодную стену одного из вокзальных зданий, и, кажется, понемногу засыпал. Значит, его этот «холод» совсем не тревожит?       — Ты точно ничего не забыл? — в сотый раз за час спрашивает Шиничиро то ли в попытке понять, спит ли Имауши, то ли от того, что просто не знает, что ещё сказать или спросить.       — Точно, — тихо отвечает Вакаса. — Ты себя плохо чувствуешь?       Вопрос друга встаёт сухим комом в горле, Шиничиро едва сдерживает взволнованный вздох и выдавливает:       — С чего бы?       Похоже, перестарался: вышло слишком наигранно-уверенно и грубовато. Вакаса приоткрывает усталые глаза, не прекращая прижиматься к плечу Шиничиро, и смотрит на него, отчего последний совсем теряется.       С его приездом изменилось… многое. Что внутри, что снаружи; и сейчас, смотря в сонные глаза Вакасы, Шиничиро всеми силами отрицает мысль о том, что с утра больше не увидит их в собственной комнате.       Сердце неприятно жмётся, руки холодеют и так сильно хочется отвернуться, чтобы не запоминать его, как напоминание о его же отсутствии в будущем.       — Не знаю, — Вакаса жмет плечами, зевая, — напряжённый весь какой-то…       Шиничиро хмыкает, отрицая, но в следующую же секунду прикусывает щеки. От волнения сводит скулы, а в голове застревают до ужаса неприятные мысли о том, что даже голос Имауши так близко он больше не услышит.       Взгляд нервно мечется по вокзальной станции, от вида которой теперь до жути тошнит. Вязкий холод оседает мурашками на коже, и Шиничиро медленно прикрывает глаза в попытке откинуть все мысли и в своей голове повторить слова его голосом, потому что слышать его по телефону — совершенно другое ощущение.

***

      — Чё, серьёзно? Ты собираешься приехать?       Придерживая сотовый плечом, Шиничиро раздраженно хмыкает, когда ключ снова застревает в замке гаражной двери. Смеётся, хотя внутри всё как на карусели вертится от волнения.       — Ну, матери нужно в ваш город… по делам. А я как раз деньги копил, на билет хватит. Променяю на тебя новый мобильник, понял?

***

      — Людей совсем нет у вас тут, — нахмурившись, замечает Вакаса.       Шиничиро обводит взглядом местность; ни души, кроме рыжеватого бродячего пса, пригревшегося в кустах, и матери Вакасы, сидящей неподалёку со своей подругой.       Ком в горле мешает говорить, а сознание давит чётким пониманием того, что именно нужно сказать.       — Уезжать из Токио никто не хочет, — жмёт плечами, плотнее укутываясь в тонкую ветровку. На улице около девятнадцати градусов тепла, но холод, исходящий из пустоши, образовавшейся внутри, рвётся наружу. Сердце сжимается, живот крутит, а в голове оседает железное желание узнать ответ на тревожащий вопрос: — А ты?       Вакаса опускает взгляд на собственную перепачканную обувь, заламывая пальцы в карманах одолженной у Шиничиро кофты. Вопрос бьёт посильнее, чем соперники в драках, застревая в мыслях без возможности освободиться от его нежеланного присутствия.       Сердце явно перебарщивает с силой своих ударов, мешая не только думать, но и дышать, а Шиничиро тянется в карман за новой пачкой сигарет.       — И я не хочу, — признание выходит с большим трудом для обоих; слышать это вовсе не легче, чем говорить. — Десять минут до поезда.       Шиничиро прекрасно знал это противное, саднящее чувство распростирающейся внутри пустой ямы, из которой вверх поднимается лишь ледяной, совершенно пустой и болезненный воздух. Ничего светлого.       И сейчас они оба не могли его контролировать, находясь вдвоём в том месте, что безразлично разлучит их через десять минут. У их судьбы есть собственное расписание, и оно висит прямо перед ними, таясь в экране, на котором высвечивалось время до приезда поезда.       — А ты говорил, что опоздаем. Ещё надоесть друг другу успеем за это время…

***

      — Если мы опоздаем, мать оторвёт мне голову, ты же понимаешь?       — Всё нормально будет, Майки уже из гаража байк выгнал. Долетим, дососать сосалку свою не успеешь даже.       Прижавшись к стене, Вакаса лениво перекатывает во рту лимонный леденец, подаренный ему Эммой, пока Шиничиро в спешке затягивает ремень на джинсах.       Имауши оглядывает друга, цепляясь взглядом за торчащие рёбра и ключицы, и заинтересованно наклоняет голову вбок:       — Я не видел, чтобы ты сегодня ел.       — А он ест, только когда курить бросать пытается, — Эмма, подскочив с кровати брата, подбегает к Имауши, цепляясь за его локоть.       Вакаса мягко улыбается, тянется к волосам девчонки и осторожно поглаживает по голове.       — Значит, заставляй его бросать курить насовсем, — говорит наигранно-строго. — Проверю, когда в следующий раз приеду.       — Ты приедешь ещё раз?!       Эмма восторженно охает, хлопает в ладоши и едва не подпрыгивает на месте. Шиничиро, наконец-таки одевшись, хмыкает и подмигивает другу:       — Конечно приедет. Он же жениться на тебе пообещал, когда вырастешь, забыла?

***

      За рёбрами гулко ноет, когда дрожащие пальцы дергают обертку с новой пачки сигарет.       Шиничиро сомневается; в пагубном увлечении он никогда себе не отказывал, но сейчас дым мог напрочь перебить его запах, который так необходимо запомнить, даже если единственное, чем он сейчас пахнет — мыло, лежащее прямо сейчас у Шиничиро дома, которым, по совместительству, пользуется всё семейство Сано.       — Прогуляемся? Не хочу при твоей маме курить.       Вакаса отстраненно кивает, и ему самому кажется, что он вовсе не здесь, а где-то совсем далеко. Так же далеко, как держится от него Шиничиро, и осознавать причины такого поведения больно в самом прямом смысле этого слова; такое мерзкое, проходящее сквозь всё тело и мысли, ощущение, будто чувствуешь, как лопается каждая мышца в сердце.       Совсем новая пачка сигарет. Шиничиро никогда не верил в такие глупости, но сейчас, смотря в совершенно поникшее лицо друга, почему-то очень хотелось верить в чудеса.       Открыть пачку, достать первую сигарету, перевернуть фильтром вниз и вернуть на прежнее место, держа в голове лишь одну мысль — «я хочу увидеть его снова».       Счастливая.       — Держи, — достав вторую сигарету себе, Шиничиро протягивает пачку другу, до странности не жалея потраченных на неё денег.       — Я же говорил, что не буду пробовать твою дря…       — Нет, — Шиничиро, цокнув языком, перебивает возмущенного Имауши. — Вернешь в целости и сохранности, когда увидимся в следующий раз.       Вакаса сдержанно кивает, соглашаясь, и быстро забирает сигареты, снова пряча дрожащие руки и собственный страх за тканью кофты.       — Хорошо.       Скрыться от матери Вакасы получилось за углом первого попавшегося здания. Единственный фонарь, стоящий здесь, кажется, перегорел, а косой свет от других фонарей только раздражал, делая ситуацию ещё более давящей.       В темноте всегда легче. Исчезает смысл казаться кем-то для кого-то — тебя просто не видят, а сама темнота отлично знает и принимает таким, какой есть, позволяя хоть немного отдохнуть.       И они оба устали от собственных бессмысленных усилий; каждый пытался скрыть свою боль и переживания от другого.       Потому что собственную боль терпеть легче, чем чужую.       Потому что каждый готов был удавиться, просто заметив прикушенную губу в попытке сдержать судорожно-напряженный выдох у другого.       Но они читали друг друга даже в темноте. И стоило ли пытаться скрывать свои чувства от самого себя, если другой человек ощущает их ещё сильнее?       Только сейчас, глядя во тьму, скрывающую за собой что-то родное, Шиничиро осознал, насколько внутренний мир Имауши влился в его собственный. За такой короткий отрезок времени Вакаса стал чем-то неотъемлемым, повседневным и таким близким, что сама мысль о том, что он исчезнет, заберет с собой тот небольшой, созданный ими двоими мирок, не укладывалась в голове.       Гулкая пустота внутри постепенно заполнялась мыслями; смогут ли буквы в постоянных сообщениях сдержать в себе то бесконечное тепло Имауши, что так природнилось Шиничиро?       — Две минуты, — оповестил Вакаса, глянув на часы. — Ты… не иди за мной, ладно? Возвращайся домой, там прощаться, у поезда… стрёмно будет при маме.       Прощаться там будет больнее. Больнее будет заходить в проклятый поезд, практически добровольно отдаляться от Шиничиро, и при этом видеть его, чувствовать рядом и пропускать каждую эмоцию через себя.       Шиничиро тихо выдохнул, отведя взгляд к бесполезно тлеющей сигарете, что так и не поднес к губам. И протянул дрожащую руку, рывком прижав к себе Имауши.       Сердце будто перестало биться, звуки вокруг исчезли; только судорожный вдох Вакасы, только его бьющееся сердце и теплотеплотепло, заполняющее пустоту под рёбрами.       Скулы сводило, будто оба были готовы разрыдаться. Пальцы Имауши больше не прятали свою дрожь, судорожно сжимаясь на ткани задравшейся футболки Шиничиро, будто пытаясь удержаться за него, остаться рядом.       Глядя перед собой, Шиничиро немного расслабил донельзя напряженные руки, заведя одну за спину Вакасы. Невидящий взгляд зацепился за сигарету, сжатую двумя не разгибающимися пальцами, а губы скользнули по теплому виску Имауши. Чувствовался пульс, и Шиничиро прижался к нему, запоминая ритм его сердца.       Зажмурился от сильного удара собственного сердца по рёбрам, услышав приближающийся поезд и голос матери Вакасы. Руки опустились. Было страшно и неприятно отпускать его, чувствуя, с какой силой его пальцы впиваются в одежду в глупой попытке не удержать, а удержаться рядом.       Но любая ткань порвется под натиском огромного поезда.       И, в последний раз хлопнув по карману, в который Вакаса положил пачку сигарет с одной «счастливой», чтобы убедиться в сохранности, Шиничиро без слов отпускает его.

***

      Каждый шаг, отдаляющий Шиничиро от вокзала, давался с таким трудом, будто ноги были в крошки переломаны. Внутри всё ещё оставалось родное тепло; не хотелось даже докуривать сигарету, чтобы ни в коем случае не позволить едкому дыму вытеснить это ощущение.       Поэтому вместо неё в руках вмиг оказывается телефон с новым уведомлением, от которого едва не выпадает из рук:       «Мама говорит, по работе ещё вернемся сюда через месяц, не скучай, куряга:)»       Шиничиро улыбается.       «Спасибо, Счастливая».