Грешная

      Когда Исабелле исполнилось пять и растения стали ей послушны, Абуэла крепче прижала крестик к груди и заставила внучку молиться вместе с собой целую ночь. Коленки болели, слова теряли свои значения от частого повторения, но Исабелла усердно молилась до рассвета.

      Господи Боже мой, Ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне и не попусти грешить пред Тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешна и немощна.

      Исабелла старалась подавить в себе это проклятье, каждую ночь молилась, чтобы зараза, отравляющая кровь, делающая её порочной и грязной — как говорила Абуэла, перебирающая чётки и не желающая смотреть на Исабеллу лишний раз, будто от одного лишь взгляда эта грязь могла замарать и её саму — покинула её грешное тело, освободила от уз дьявольской силы, но цветы тянулись к ней постоянно: травинки щекотали ноги, когда Иса бегала с сёстрами, колючие ветви деревьев, царапающие остальных, пропускали её невредимой. Стоило Исабелле на кого-то рассердиться, и лодыжки обидчиков обвивали шипастые лозы, пускающие кровь и больно ранящие — и наоборот, если Исабелла радовалась и смеялась, вокруг вырастали цветы, такие прекрасные, что она, забывая об их греховной сути, заворожённо смотрела на нежные бутоны и тянулась рукой, получая после удары линейкой по ладоням и лишаясь ужина. Исабелла плакала в своей маленькой комнате, куда с трудом помещались кровать и стол, опускались на колени и часами стояла на холодном твёрдом полу, складывала руки в молитвенном жесте и, освещённая тусклым светом свечи, просила милостивого Господа сделать её нормальной, но цветы, маленькие бледно-голубые цветы, поблёскивающие, точно капельки слёз на свету, появлялись на её руках и одежде и не было от них спасения.       Когда Исабелле исполнилось четырнадцать, семья её похоронила. Её скрывали от других жителей общины, прятали, словно прокажённую, на вопросы о ней Абуэла отвечала, сжав губы, «Исабелла у нас очень болезненная», не выпускала за пределы Каситы и на праздники, когда внутри собирались другие жители Энканто, запрещала покидать свою комнату. В такие моменты рано поседевшая Джульетта приходила к ней, садилась рядом и, когда Иса опускала голову ей на колени, гладила дочь по волосам, тихо напевая и говоря, что любит её любой и любить будет вечно. — Ты моя кровиночка, ничто и никогда не разлучит нас и не заберёт любовь из моего сердца.       Исабелла прижималась к матери, сдерживая слёзы и эмоции — когда она не проявляла чувств, цветы не появлялись — закрывала глаза и гнала прочь мысли о дядюшке Бруно, проклятом сыне семейства Мадригаль, который, как и сама Исабелла, был наказан за что-то, только вместо цветов насылал беды: всё, что он говорил, сбывалось. Он ушёл из Энканто ещё до её рождения, и Исабелла ни разу его не видела. Пыталась найти на фотографиях в семейном альбоме, но на всех кадрах, где он был, лицо его было вырезано или выцарапано так, что не рассмотреть, и Исабелла представляла его примерно только с рассказов матери, говорящей о нём шёпотом в страхе перед Абуэлой, запрещавшей любое упоминание Бруно. Исабелла, как все дети в семье, его жутко боялась, и зелёные глаза, теряющиеся в сполохах такого же цвета дыма, крысиный писк и безумная ухмылка часто преследовали её в кошмарах. Абуэла сделала всё для того, чтобы её внуки боялись её же сына.       И вот Исабелле сказали собирать свои вещи.  Их было немного: библия, пара заплатанных платьев в пол с высоким горлом и длинными рукавами, прикрывающими кончики пальцев, заколка для волос, которую подарила тётушка Пепа и которой она скрепляля косу на затылке в скромную причёску, и плетёный браслет, сделанный младшими сёстрами. Исабелла заплакала бы от того, как мало в этом доме занимала.       Её не вышли провожать во двор, только попрощались в стенах Каситы, крепко обнимая со слезами на глазах. Сама Исабелла не плакала, не проявляя эмоций — научилась контролировать себя и подавлять проклятье. Мирабель цеплялась своими ручками за подол её платья, прося остаться, разрывая душу, но Исабелла только опустилась рядом с ней на колени и крепко сжала в объятиях, целуя в макушку и вдыхая запах её волос. — Я вернусь, слышишь? Ещё до твоей кинсеаньеры.       Исабелла натянула улыбку, зная, что врёт.       Она вышла из дома, проведя напоследок по стенам Каситы, подняла уголки губ легонько и прошла с тонким чемоданом к повозке, на которой ей предстояло доехать до интерната при монастыре. От неё избавлялись, как от позора, прятали в стенах приюта, но Исабелла не изменилась в лице, рыдала в душе, но из глаз не пролилось и слезинки, повторяла лишь мысленно, как заведённая, молитву, которую постоянно про себя говорила, стоило ей заволноваться до дрожи в коленях:

      Господи Боже мой, Ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне и не попусти грешить пред Тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешна и немощна.

      Дорога была долгой и утомляющей, солнце пекло нещадно, пряди волос, выбившиеся из причёски, липли к вискам. Исабелла всё сжимала руками ткань юбки и смотрела сначала на удаляющуюся Каситу, потом — на пейзажи, оставляемые позади, горы и деревья, чужие дома и скачущих мимо всадников на лошадях. Солнце успело сесть и снова подняться в небе несколько раз, они делали остановки, то в гостином дворе, то прямо под небом, пождожив под голову седло или чемодан с вещами. Их путь длился очень долго, пока наконец повозка не въехала в ограждённый двор интерната, пристроенного к монастырю.       Исабеллу ввели внутрь, показали всё мельком, говоря быстро, не чтобы она запомнила, но чтобы скорее с ней покончить и вернуться к собственным делам, довели до комнаты, где занимались другие девушки, и коротко представили. На Исабеллу смотрели худые печальные лица, она кивнула безэмоционально и села на указанное место.       Повсюду горели свечи, висели кресты, воспитанницы молились все вместе, в монастыре проходили службы и приходили люди из расположенной недалеко деревни, и Исабелла верила в Бога, надеясь, что он избавит её от прокляться, но она также знала — или чувствовала? — что здесь Бога нет.       Дни были бездушным повторением друг друга: ранний подъём, умывание холодной водной, молитва, пресный безвкусный завтрак, уборка, молитва, учёба, недолгая прогулка, молитва, учёба, ужин, бытовые дела, молитва, сон. Дни протекали бездумно, бессмысленно, сливаясь в одно лишённое красок пятно. Её закрытая одежда и причёска, не допускающая распущенных волос, здесь были твёрдым требованием, и Исабеллу кольнула мысль о том, что Абуэла готовила её к отправке сюда заранее.       Она ни с кем не сдружилась, ходила обособленно, и по вечерам, когда другие воспитанницы дожидались отбоя и тихонько переговаривались в темноте, смеясь полушёпотом, Исабелла молчала и старалась поскорее уснуть. Они ходили так пару месяцев, она — совершенно одна, они — пытаясь вначале с ней говорить, но вскоре даже прекратив попытки, толком не разговаривая, довольствовались скудной пищей, ходили в одинаковых коричневых платьях из грубой ткани, бывало, переносили телесные наказания, спали по двое на неудобных кроватях — Исе повезло в какой-то мере, она была нечетной, так как одна из воспитанниц умерла месяц назад, и она на своей кровати спала одна — грелись у слабого огня и слушали наставления скучных старых дев, но однажды лёд между ними тронулся.       Они сидели в непривычно большой зале — остальные комнаты были маленькими, тесными, дышалось в них тяжело — и делали домашнее задание, Исабелла бездумно выводила в тетради предложения, не понимая толком их смысла. Было тихо, тишина нарушалась лишь скрипом досок на полу от смены положений, негромкими вздохами и кашлем наставницы, следящей за работой девушек. Потом она, дождавшись нужного часа, позвонила в колокольчик, оповещая о конце свободного времени, и воспитанницы сложили принадлежности. Настало время уборки. Одна из девушек, Рут, рыжая, веснушчатая, с растущим животом, принесла ведро воды с тряпкой и поставила рядом с Исабеллой. Семья вынужденной напарницы отправила её сюда, чтобы никто не узнал, как она опозорила свой род, принеся в подоле ублюдка. Здесь девушка дожидалась родов, после чего её должны были вернуть в семью, а ребёнка — направить в другой приют.       Исабелла поднялась на стуле, приняла из рук отошедшей после к группе подруг Рут ведро и смочила тряпку. Отжала её слабо, оставляя влагу, чтобы было легче вытирать пыль, и потянулась к верхней полке шкафа, приподнимаясь на носочки и балансируя на краю стула, пошатнувшись в какой-то момент. Исабелла обязательно бы упала, больно ударившись и расшибив лоб, но её поддержал за талию директор интерната — мужчина средних лет, иногда проходящий мимо семенящих из комнаты в комнату девушек. — Аккуратнее, мисс Мадригаль. Негоже красивой юной девушке так собой рисковать, — Иса коротко поблагодарила за спасение, и директор повёл головой, — не стоит, Исабелла, не стоит. Лучше приходите вечером в мой кабинет…- он провёл рукой вниз, специально касаясь скрытого тканью бедра, и отпустил её, — поговорим.       Он ушёл, оставив замершую Исабеллу одну. Ей было так гадко, к горлу подступала тошнота, след от его руки словно остался на бедре и не уходил, отвратительно липкий. Исабелле стоило огромного труда сдержать рвущиеся наружу эмоции, чтобы нигде не проросли цветы, выдав её колдовскую сущность, весь мир сосредоточился в одной зажатой в побелевших пальцах тряпке, но вдруг она почувствовала подергивание ткани. Исабелла оторвалась и опустила взгляд — перед ней стояла Коралина, старшая из тех, кого Иса знала, шатенка семнадцати лет. Она была другим старшей сестрой, заботилась о воспитанницах и помогала новеньким, самой Исе хотела помочь в её первые дни, только та ото всех держалась обособленно. Кора была любимицей директора, и сейчас Иса, не придававшая раньше значения его случайным касаниям к девичьим рукам и плечам, кажется, понимала, почему. — Обязательно иди, иначе он тебя сживёт, — тихо и серьёзно сказала Кора. Только сейчас Исабелла заметила, как она побледнела, — потом прокуси щёку и сделай вид, что кашляешь кровью.       И после Кора отошла от неё, будто и не подходила вовсе. Другие девушки сочувствующе смотрели на Исабеллу.       Она сжимала руки, потирала запястья и ходила из угла в угол, бессмысленно смотря в пол. Она не хотела идти, ничего не хотела, липкое неприятное ощущение ещё держалось на бедре, Исабелла хотела спрятаться, но после ужина, вспоминая слова Коры, пошла к директору, прокручивая в голове свою извечную молитву:

      Господи Боже мой, Ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне и не попусти грешить пред Тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешна и немощна.

      Он ждал её, сидя за столом, и улыбнулся, когда она показалась в дверях. Исабелла остановилась в паре метров от него. — Ну что вы так далеко, подойдите ближе, — директор поднялся и подошёл к серкретеру, доставая бутылку вина, — вы никогда не улыбаетесь, Исабелла, мне всегда было интересно, почему. Думаю, вам нужно слегка расслабиться.       Директор откупорил вино и наполнил два бокала наполовину, протянул Исабелле один и провёл рукой по её скуле. — За вас.       Он чокнулся с Исабеллой бокалом и внимательно следил за тем, как она поднесла вино к губам. Исабелла сделала вид, что глотает, вместо этого кусая внутреннюю сторону щеки. Она поставила бокал на край стола и сжала рот, достала заранее приготовленный белый платок и изобразила кашель — платок окрасился пятнами крови, директор, увидя это, скривился и отшатнулся от неё, не заметив вздох облегчения. — Доброй ночи, мисс Мадригаль, возвращайтесь к себе.       Исабелла спокойно вышла из кабинета и, как только дверь за ней закрылась, скорее побежала в спальню. Другие девушки не спали, застыли в её ожидании, кажется даже, не дышали, не переговаривались, волнуясь за неё, и облегчённо выдохнули, когда она показалась в дверях. Они не стали ничего говорить, и она молчала, дошла до своей кровати и легла поверх одеяла, поджав колени, а потом к ней подошла Кора, легла сзади, обнимая за плечи и укрывая их обеих своим одеялом. — Он с тобой?.. Ты с ним?..       Иса не знала, как правильно задать вопрос, но Кора поняла её и без чёткой формулировки: — Да. Лучше, пусть он одну меня к себе часто зовёт, чем всех иногда.       Она лежала и всё гладила аккуратно Исабеллу по голове, пока она не уснула. Иса прокусила щёку слишком сильно, сладковатая кровь всё ещё проступала через укус, она прижала ладонь к щеке как можно крепче, чтобы унять пульсирующую боль, и, наконец, уснула, сморенная шёпотом Коры.       Это был единственный раз, когда они общались так много — в следующие дни после этого Исабелла начала осторожно присоединяться к девушкам в из разговорах, так, изредка, на пару минут, но их отношения уже стали на порядок теплее. Кора больше не ложилась к ней и даже не заговаривала, обмениваясь разве что приветствиями.       А потом, уже через год, когда она готовилась принять постриг и дать обеты, её начало тошнить от еды, она потеряла сознание на уроке и как-то, незаметно от наставницы, откусила кусок от мела. Директор ходил обеспокоенный, всё смотрел тревожно по сторонам и ждал приезд полного мужчины с широкими усами и чемоданчиком. Кора ушла до ужина, а вернулась среди ночи бледная, с обескровленными губами и лихорадочно блестящими глазами, легла на постели, сжимая живот и постанывая от боли, и к утру её душа отошла в лучший мир. Её сорочка в области низа живота и простыня были окровавлены. Это всё сожгли, Кору схоронили быстро, без лишней суматохи, на месте погребения поставив один лишь небольшой деревянный крест с ошибкой в её имени.       Исабелла молилась за её душу несколько ночей.       Так проходили дни, тянулись недели, месяцы, годы и Исабелле минуло семнадцать лет. Никто из семьи её не навещал, как это делали родственники других воспитанниц, но она не держала зла: всё же, Абуэла запрещала упоминания родного сына, стоило ли ждать, что ко внучке она будет милосерднее?       У девушек, попавших в этот интернат, было два пути: их забирали в семьи обратно, после того как они исправлялись или заглаживали свою вину, или они становились монахинями после восемнадцатилетия, принимая всевозможные обеты. Был третий путь, который в расчёт не брали: всегда можно было умереть. Позади было устроено кладбище как раз для таких девушек, сломавших систему.       Исабелла смотрела на мир утомлённо: чтобы не раскрыть свою тайну, не опозорить семью и не умереть от рук борцов с нечистыми ведьмами, она решила отказаться от проявления чувств и теперь не видела смысла в том, чтобы и дальше находиться здесь, в месте, лишённом Бога. Она будет страдать в геене огненной, мучиться в адовом пламени, но…она и так там окажется, заклейменная колдовством, так зачем тянуть?       Но жизнь в который раз приподнесла сюрприз.       Исабелла снова начала видеть сны. Наполненные теплом и светом, они дарили покой, и Исабелла находила себя на цветочной поляне с летающими бабочками, с мягким рассеивающимся солнцем, пробивающимся через крону деревьев. Здесь не было людей, молитв, тревог, её самой здесь не было, было лишь самое настоящее спокойствие, но однажды среди цветов Исабелла рассмотрела мужской силуэт. Не было видно лица, скрытого тенью капюшона, он сидел на поляне, аккуратно трогая лепестки и оглаживая их контуры длинными пальцами, Исабелла могла рассмотреть только мятно-зелёное пончо, расшитое песочными часами, а потом он заговорил: — Ты очень похожа на Джульетту.       Он стянул капюшон, и Иса увидела загорелое лицо, покрытое щетиной, вьющиеся чёрные волосы с серебряными прядями и глаза, свечащиеся зелёные глаза, так пугавшие её в детстве, но сейчас только завораживающие. — Дядя Бруно?       Мужчина улыбнулся и кивнул, Исабелла подошла к нему и села неподалёку. — Абуэла говорила, ты накликал беды на людей.       Бруно раздражённо повёл плечом. — Я не накликал беды, я их предсказывал. — То есть…ты видел будущее?       Бруно снова кивнул. — Я хотел бы ещё поговорить с тобой, но не могу. Хотел предупредить: твоё будущее двояко, от тебя зависит, в какую сторону оно свернёт, но знай, грядут перемены, и, прошу, прими их с окрытым сердцем и верой в свой дар.       Бруно поднялся, сжал её плечо на прощанье и ушёл, не оборачиваясь, теряясь среди высоких цветов.       Исабелла проснулась в поту, опустилась на колени и, сжав крестик в руках, начала молиться. Бруно — змей, искуситель, хочет столкнуть её с праведного пути покаяния и замаливания греха, а она грешна, грешна, в её венах течёт проклятая ядовитая кровь, Бог не мог наказать её просто так. Когда ей исполнится восемнадцать лет, Исабелла, заживо похоронив себя в стенах монастыря, посвятит оставшуюся жизнь служению Господу.

      Господи Боже мой, Ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне и не попусти грешить пред Тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешна и немощна.

      А следующим днём к ним привели новую девушку, и в Исабелле, кажется, начались те самые перемены, о которых говорил дядя Бруно.       Амонд Гузман, тощая девушка почти-семнадцати лет, с двумя косичками разной длины, вьющимися на концах, и чёртиками в смеющемся взгляде. Она шла легко, прыгуче, будто танцевала, подмигивала всем подряд и посылала воздушные поцелуи наставницам — её сначала ругали, потом били указкой по рукам, но она не унималась и продолжала вести себя столь дерзко и непозволительно.       Её устроили на одну кровать с Исой, и она ворочалась во сне, закидывала на Исабеллу ногу, лягалась, иногда вовсе сталкивая на твёрдый пол, после извиняясь искренно и виновато закусывая обветренные губы, предлагала даже самой уйти спать куда-нибудь на пол, на что Иса закатывала глаза и просила не говорить глупости.       В одну из ночей Амонд подговорила соседок на игру, уговорила ненадолго даже Исабеллу к ним подсесть, и достала карты — Исабелла оскорбленно вскинула брови. — Это запрещенно! — Да ведь никто не узнает. — Это грех! — Неправда. — Это азарт и это от дьявола! — Мы сыграем на желание один разок, дьявол не успеет опутать своими сетями искушения наши головы.       Амонд с шаловливой улыбкой отвергала все доводы Исабеллы и потом крепко сжала её ладонь, упросив на один кон, Исабелла не смогла отказать её щенячьему взгляду.       Амонд объяснила правила, раздала, и девушки играли в тускло свете свечи, брали карты из колоды, делали ходы, и Амонд, вышедшая из игры первая, победившая, контролировала оставшуюся партию. Исабелла проиграла. Амонд закусила губу, чтобы не показывать свою радость в слишком явной улыбке. — Нарушь завтра какое-нибудь правило. — Что? Не буду я ничего нарушать. — Но ведь ты проиграла, взяла на себя обязательства выполнить желание — и отказываешься? Вот это уже грех, — девушка цокнула языком, качая головой, и Исабелла сдалась слишком быстро.       Утром, когда девушки умывались, она распустила косу и расчесала уставшие волосы, которые держала заплетёнными даже ночью, убрала тётушкину заколку под подушку и оставила волосы свободными волнами спускаться по спине.       Она вышла к завтраку с небольшим опозданием, отсутствием эмоций на лице и непозволительно оставленными неубранными волосами. — Мисс Мадригаль, немедленно приведите себя в порядок, — сердито сказал директор интерната, и Исабелла вскинула голову. — Я и так в порядке, — и добавила шёпотом, проходя мимо него, — в отличие от вас, убийца.       Он встал из-за стола, с трудом сдерживая гнев, обратился к сидящей рядом наставнице и с деланной лелейностью сказал: — Несите ножницы.       Было несложно догадаться, что это значило.       Он поставил стул в центре комнаты и жестом пригласил Исабеллу. Она холодно посмотрела на него, подошла без колебаний и опустилась на стул изящно, с ноткой высокомерия, отмечая про себя удовлетворённо, что он гневно дышит и смотрит на неё, не моргая       Принесли ножницы, все затихли. — Вы не можете ей волосы отрезать!       Голос Амонд показался особенно громким в сложившейся тишине, она выбежала вперёд и встала между ними. Исабелла положила ей руку на плечо, давая понять, что всё нормально, но она скинула ладонь и сказала ещё громче, расплетая свою причёску: — Отстригите мне волосы, но её не трогайте!       Вместо ответа директор повелел вынести второй стул. — Ну…зато нам больше не нужно заплетаться каждый день.       Исабелла слегка улыбнулась бодрому голосу Амонд. — И теперь шея потеть не будет.       Амонд крутилась перед старым, покрытым пылью зеркалом в чулане, куда скидывали сломанные вещи и отправляли провинившихся воспитанниц маяться в темноте среди паутины — правда, у них была свеча: Амонд отправляли сюда не первый раз и она успела сделать запасы. — И вшами нас уже не напугать.       Исабелла тихо рассмеялась — она не смеялась уже давно и этот звук удивил её не меньше Амонд. Они теперь были криво пострижены, полудюймовые волосы повторяли контур черепа, Исабелла думала о том, чтобы спрятать этот кошмар платком, как её прервал смущённый голос Амонд: — Не знаю, как это прозвучит, но, когда ты вышла утром, я потеряла дар речи от того, какая ты красивая, — и потом весело добавила, подмигнув в зеркале — и сейчас ты такая красотка, я всё ещё не могу нормально говорить.       Исабелла покраснела и быстрее смахнула с затылка и висков красные цветы — она давно ничего не создавала, подавив проклятье и эмоции, но с Амонд…сдерживаться не получалось.       И в какой-то момент произошли две вещи: Амонд узнала о её проклятье и Исабелла пала в грехе ещё глубже.       Они гуляли в саду, проходили мимо цветочных клумб, и Исабелла чувствовала шевеление стеблей, слышала, как шуршат листья и лепестки, ей так хотелось к ним прикоснуться, вновь ощущить свежесть зелени на своих руках, но это желание — от дьявола, греховное, и Исабелла одергивала себя постоянно, слыша, как растения её зовут и плачут без её касаний, и она шла, обнимая себя руками, смотря под ноги, и Амонд, милая Амонд, увидев её настроение подошла к ней и обняла со спины, утыкаясь носом между лопаток и бурча что-то непонятное, но сам голос её был так успокоителен, что Исабелла выдохнула и обернулась, оказываясь в девичьих объятиях.       Амонд была…притягательной. После показательного наказания они стали много времени проводить времени — все свободные минуты, которые удавалось извлечь в днях, болтали и узнавали друг друга. Она смеялась заливисто, запрокидывая высоко голову, подмигивала игриво, когда они пересекались взглядами во время учёбы, танцевала после отбоя, скрываясь от учителей, так неуклюже, но энергично, будто её никто не видит, кружилась с Исой, обнимая за талию, опуская голову ей на плечо и поглядывая снизу вверх с закушенной губой и блестящими глазами, целовала в щёку на ночь, обнимала во сне, мило хмурясь и расплываясь в улыбке, когда Исабелла прижимала её к себе. Амонд была сокровищем, и Исабелле повезло, что ей даже не пришлось её искать. Она открыто говорила как бы между делом, мимолётно, вскользь, что полюбила Ису — Исабелла молчала, ничего не отвечая, внутренне горя полной взаимностью. Она была невероятной, рядом с ней Исабелла трепетала, волновалась, была на седьмом небе, ей было так хорошо, но при этом, думая обо всём этом позже, в темноте ночи, Ису распирали дикий стыд, неловкость, страх — и всё то же рвущееся пугающее счастье от осознания того, что её охватило такое чистое, возвышающее чувство любви.       Но Амонд была девушкой, а любить девушку — грех, и Исабелла гнала эти внезапные чувства.       Наблюдая за ней, Иса пыталась понять, как это всё произошло, как это греховное чувство пробралось в её разум, завладело всеми мыслями? И Иса стала просить Бога помочь ей и сделать её нормальной, очистить душу от греховных мыслей.

      Господи Боже мой, Ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне и не попусти грешить пред Тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешна и немощна.

      Возможно, она стала чувствовать так много рядом с Амонд потому, что столько лет запрещала себе чувства в целом? Так было спокойнее — скрывать всё, подавлять, казаться бесчувственной, вначале переживая всё ярко внутри, но потом перестав чувствовать что-либо вообще, переживая только слабые всполохи эмоций, пока не появилась Амонд и не вернула всё обратно.       За ужином Амонд, сидевшая вплотную к Исабелле, опрокинула на себя тарелку с едой и разыграла возмущение: — Иса, зачем ты это сделала?! — и вылила на неё чай из кружки со сколом.       Наставница не стала разбираться и заперла обеих в чулане на ночь. — И что это было?       Амонд смущённо отводила глаза и зажигала свечи подрагивающими пальцами. Исабелла пристально смотрела на неё, облокотившись о пыльную полку, и ждала, когда Амонд решится заговорить. Долго ждать не пришлось. — Извини, просто…мне надо было тебе кое в чём признаться…       Амонд подошла к ней осторожно и подняла ладонь к её лицу, провела аккуратно пальцем по щеке и скуле и убрала прядь волос за ухо. За всё время, прошедшее с того наказания, их волосы отросли, и теперь доставали до подбородка, а потом девушки подравняли друг другу волосы и теперь ходили с одинаково ровными каре.       Амонд убрала прядь волос за ухо, поднялась на носочках и поцеловала — коснулась губ невесомо на пару секунд и отстранилась, смотря стыдливо и теребя теперь свои кудри. — Это грех…       Исабелла накрыла губы ладонью и тихо сказала испуганно, но Амонд её горячно перебила: — Я люблю тебя, любовь не может быть грехом.       И прильнула к ней вновь с отчаянным поцелуем. Исабелла стояла неподвижно, чувствуя солёный привкус от слёз на губах Амонд, не двигалась сначала, но потом…       Зарылась пальцами в мягкие волосы и ответила на поцелуй — Амонд коротко и неверяще рассмеялась ей в губы, после чего отстранилась и замерла, удивлённо округлив глаза. — Цветы…у тебя в волосах…откуда цветы?       Исабелла испуганно стряхнула их с головы, отчего их появилось только больше, розово-красных, с жёлтыми тычинками в центре. — Это…ты наколдовала?       Сердце Исабеллы упало. Это не должно было раскрыться, Амонд не должна была узнать о том, как Иса порочна, но на кивок Амонд восхищённо прижала руки ко рту: — Это волшебно! — Я ведьма, греховная от макушки до пят. — Ты чудо, самое настоящее чудо — Бог наделил тебя даром! — и добавила, с сожалением хмурясь, — ты скрывала это? Тебя поэтому сюда упрятали?       Амонд после очередного кивка обняла её, крепко прижав, гладя по голове и спине, позволяя выплакать подавляемые столько времени слёзы. А потом они снова поцеловались и чередовали поцелуи и объятия всю ночь. — Мы должны сбежать.       Амонд сказала это в очередной раз, когда они специально нарушили правила и оказались заперты в чулане — их маленьком кусочке рая.       Они делали так часто, изображали ссоры, устраивали скандалы, кричали, раздражая наставниц, лишь бы оказаться наедине — они не могли насытиться касаниями, от которых по низу живота расходились волны жара и тугим кольцом вились змеи под рёбрами. Они целовались, неуклюжие и неопытные, ничего не знающие, но узнающие опытным путём — Амонд покусывала губы Исы, царапала ногтями кожу на шее, вызывыя волну мурашек, Исабелла гладила её по ключицам и талии, сжимала маленькую грудь и находила заглушаемые стоны Амонд одним из самых лучших звуков на свете — первое место, конечно же, занимал неё смех.       В этом чулане, который они привели в порядок, очистили, убрали паутину и пыль, где отмыли зеркало, они жили в своём мирке, где Иса наколдовывала цветы и переставала видеть в этом божье наказание, где Амонд смотрела за ней во все глаза и плела венки из свежих цветов, нежных, будто ластящихся к рукам, где они были счастливы — но это всё уходило, словно волны смывали надписи на песке, и Исабелла корила себя и считала грешной до мозга костей, всё больше склоняясь к мысли о принятии монашеского пострига по достижении восемнадцатилетия, что должно было наступить через месяц.       И вот Амонд предлагала ей сбежать совершенно серьёзно. — Мне…надо подумать.       Видимо, дядя Бруно говорил об этом? — Иса, mi amor, ты — дар Божий, ты не должна прятаться в стенах монастыря. Сбежим, найдём место, где нас примут, и будем счастливы. Амонд говорила со слезами на глазах и сжимала её руки, поглаживая по запястьям и смотря на неё внимательно, обнимала лицо руками и соприкасалась лбами, заводят пряди волос за ухо и оставляя лёгкие поцелуи на кончике носа.       Они возвращались к этому вопросу не один раз: Амонд убеждала её, Исабелла избегала ответа, а время всё утекало, как песок сквозь пальцы, её уже начали готовить к принесению обетов, и за неделю до Исабелла кинула в Амонд холодным варёным яйцом и в чулане сказала да.       Побег был спланирован Амонд давно: она запоминала все прорехи в высоком заборе, окружающем участок, сделала небольшие запасы для жизни в дороге, пока они не прибьются куда-нибудь, украла у одной подслеповатой наставницы ключи — и они сбежали следующей ночью, сложив свои немногочисленные вещи в сумку, перекинутую на плечо. Сбежать отсюда оказалось не так сложно.       Когда они оказались снаружи, вздохнув полной грудью, и стояли, в последний раз смотря на места, где провели столько времени, Исабелла с дерзкой улыбкой на губах вырастила на ограде лозы с цветами для других воспитанниц, и, представив кабинет директора, где он засиживался до ночи, вырастили там голые кусты шиповника. — Осталось решить, куда нам пойти?       Они шли, держась за руки, по освещённой луной дороге. Иса задумалась: возвращаться в родные края Амонд было нельзя, её семья ненавидела строптивую девушку, часто поколачивала и выгоняла из дома, принуждала к браку с соседским парнем, желая скорее избавиться, но когда Амонд на сватовстве показательно поцеловала сначала отца, а потом и мать своего жениха, то разозлила семью окончательно, из-за чего и оказалась в интернате.       Возвращаться в Энканто тоже было нельзя — Абуэла, Исабелла осознала это только сейчас, сблизившись с Амонд, презирала свою внучку, считая её воплощением греха. Исабелла грустно улыбалась, когда поняла, что думала точно также. Но она не грех, она — чудо. Пока Абуэла была жива, их бы никогда там не приняли, хоть ей и хотелось увидеть свою семью, обнять всех крепко-крепко и поплясать на кинсеаньере Мирабель.       Но оставался один вариант… — Знаешь, мне кажется, я знаю, кто может помочь нам.       Человек со сверкающими зелёными глазами — и наверняка он уже шёл им навстречу.       Исабелла и Амонд шли рука в руке, смотрели влюблённо и вслух мечтали о том, что с ними будет.       А будет всё обязательно хорошо.