Оттенки красного

      — Тэён.       Голос старческий, скрипучий, царапает сознание стеклянным осколком.       — Тэён.       Голос нежный, юный, почти детский, врезающийся в подреберье надтреснутым колокольчиком.       — Тэён.       Тягучий бас, стекающий медвяно-пряным половодьем по обнажённой коже.       — Замолчите…       Он сползает с постели, путаясь в лилово-липком шёлке простыней. В полумраке душной комнаты тишина, резонирующая с той, что звенит в его голове. Они всегда так делают: будят, доводя до трясучки своими «Тэён-Тэён-Тэён», и уходят, оставляя его наедине с самим собой до той поры, пока им не вздумается вернуться. Доктор Ким говорит, что это последствия праздности, присущей представителям его рода, и в шутку предлагает полечиться пиявками или сделать кровопускание. Доктор знает много, Тэён знает больше. Доктор знает, что голоса существуют, Тэён точно знает, откуда они взялись, не знает лишь, как их заткнуть навсегда. Он наивно полагал, что у человеческой медицины найдутся ответы. Медицина ответов не дала, но свела с доктором Кимом.       Сквозь бархатную синеву портьер чуть пробиваются солнечные лучи, собирающиеся на полу в кипящие амальгамой лужицы. Кажется что пыль испаряется из них, вытанцовывая дёрганый ритм его сердцебиения. Он знает, что пыль эта была здесь, с ним в комнате, ещё до солнечных пятен. Тэён, словно заворожённый тянет руку к смоляно-дрожащему мареву и с шипением отдёргивает обожённые пальцы. Он снова непредусмотрительно забыл про ставни.       — Тебе надо поесть.       Старуха права, и как бы она и её соседи в его голове не проклинали его, им нужен Тэён, чтобы жить хоть так, беспокойными воспоминаниями, выженными тенями под его веками. Мы живы, пока кто-то нас помнит, эти трое живы, пока Тэёну не надоест ходить по земле, потому что кроме него, помнить их давно некому.       Доктор Ким, добравшись до пыльно-зелёного стекла запасов Тэёна, сидит у камина, вытянув ноги, разглядывая плетение на ковре.       — Может ты их выдумал? Может тебе слишком скучно? — он отпивает тягучий алкоголь, пока Тэён удивляется, как тот не скис за это столетие.       Доктор Ким Тэёна никогда не раздражал. Забавлял, интересовал с точки зрения различия мировоззрений, был симпатичен как мужчина, в конце концов. Тэёну казалось, что именно такое в мире людей и зовётся любовью, разве что Тэён человеком давно не был, и уже забыл, как любить кого-то бескорыстно.       Доктор знает много, Тэён больше. Доктор знает, как лечить чьи-то души, словом ли или таблетками, Тэён знает, как громко тот умеет стонать, пока в него одновременно входят Тэён и его клыки. Доктор знает, что Тэён — не человек, Тэён знает, почему тот анемично-бледен и любит свитера с высоким горлом.       — Мне не скучно, — он смотрит на пляшущее в камине призрачно-жёлтое, рвущееся ввысь оранжевыми цветами, пламя.       — Заведи собаку, — доктор отпивает ещё глоток и всё-таки морщится, — признаю… Оно скисло.       — Что это хоть было? — Тэён переводит чёрный взгляд на мутную зелень пузатого стекла.       — Без понятия, — Ким с завидной упёртостью набирает ещё бордовой жижи в рот и сплёвывает её обратно в бокал, стирая красные потёки с губ музыкально-изящными пальцами, — кажется, каберне.       — Собаку надо выгуливать, — Тэён гипнотизирует губы Доёна, карминово-танинные, мягкие и, вероятно, невыносимо кислые от вина.       Доён ловит этот взгляд и растягивает губы в дразнящей ухмылке. Доктор знает много, Тэён больше. Доктор знает, как легко спровоцировать Тэёна, Тэён знает, чем может обернуться его привязанность. Он не хочет, чтобы в его голове звучал ещё и нежный голос Доёна. Достаточно там одного любовника, одного друга, одной матери.       — Я могу встать на четвереньки и погавкать, но собака всё равно лучше, — доктор стягивает свитер, обнажая шею и плечи, украшенные ожерельем чужих укусов.       Доктор лечит души, но ему самому, по мнению Тэёна, не помешает психолог. Но это всё позже, а сейчас он смотрит на Доёна, скребущего ногтями по чёрно-красному плетению ковра. В пляшущем отсвете камина кажется, будто под их ногами пламя, пожирающее души грешников. Тэён в Ад не верит, ровно как и в Рай, иначе голоса в его голове давно ушли бы туда, но видимо некуда. В нетрезвых глазах доктора танцует то же пламя.       — Порычи, — Тэён поднимается с кресла.       Доктор приносит плащ.       — Примерь.       Тэён смотрит на своё отражение.       — А других цветов не было? Я в этом…       — Я выбирал под цвет своей крови, — Доён глупо улыбается за плечом, а Тэёна раздражает эта навязчивость. Впервые.       Он резко разворачивается и впивается клыками в опалово-тонкое, заставляя чужую жизнь тонкой струйкой стекать по запястью на плотную ткань. Красного на красном и правда не видать, но в расширенных зрачках Доёна он замечает испуг. Впервые.       — Я хотел с тобой выгуливать собаку, мы назвали бы её одним из оттенков, может Кармин, может Коралл, может…       — Руби, — Тэён припадает губами к запястью, останавливая кровь. Он разозлился из-за пустяка. Впервые. Недопустимо.       В первый раз они выходят из дома вместе. Весь день снег валит крупными хлопьями, похожими на обрывки мокрой ваты, забивающейся под ставни, оставляющей дом слепым со стороны чёрного входа. На крыльце двое. Один в парке, отороченной мехом, другой в алом плаще. За домом лес, крутой склон холма, по которому они взбираются к вечно-зелёным елям, охраняющим покой этих краёв.       — Мы могли выбрать погожий денёк, чтобы опробовать твой плащ?       На пышных ресницах Доёна оседают снежинки, тая на порозовевших от ветра щеках. Под серым зимним небом, он словно наливное яблочко, белоснежно-розовое, хрустяще-сладкое, если откусить. Доён не надел перчатки и лепит из снега кривые сердечки, выкладывая их в дорожку на стволе поваленной ели. Эйфория от дневной прогулки кружит голову, принося с собою столько эндорфинового восторга, что Тэён ощущает себя пьяным, вытягивая руку из-под плотной ткани, подбирая из-под ног комок снега.       — Сердце ведь на самом деле другой формы.       Несмотря на хмурость неба, Тэён чувствует лёгкое покалывание ультрафиолета, пробивающегося сквозь плотные облака и снежную завесу. Он прячет ладонь обратно под плащ.       — Лабрадор? Самоед? Спаниель? — в восторженных глазах Доёна отражается красный плащ и клыкастая улыбка Тэёна.              На второй, а за ним и третий раз, Тэён снова дожидается снегопада, но теперь идёт один, гадая насколько далеко сможет зайти в лес, что знаком ему под лунным светом, но кажется чужим в серой, безветренно-дневной тишине. Плащ красной рекой стирает его следы, остающиеся на свежевыпавшем белом. Он думает о собаке. Лабрадор слишком активен, самоед засыпет весь дом шерстью, спаниель? Возможно кто-то ещё более мелкий, преданный и забавный. Почти как Доён.       За своими мыслями он не замечает, что сумерки начинают сгущаться, окрашивая белый снег синим, а алый плащ винным. Надо поворачивать к дому, скоро приедет доктор. Снегопад глушит звуки, и скрип под ботинками ощущается словно по пенопластовой крошке.       — Гость.       Тэён вздрагивает от васильково-звенящего голоса. Друг приходит впервые вне дома, говоря о том, что происходит в другом месте.       — Гость.       Старуха тоже приходит в его голову с новостью, сея панику тем, что вообще появляется сейчас, среди серо-голубого снега, среди вековых елей, разлаписто-чёрных.       — Гость.       Когда и третий повторяет за остальными, Тэён в панике бросается к дому, роняя с головы капюшон, цепляя остро-стылые ветки винным, оставляя в лесу обрывки. Паника сжимает рёбра ледяными пальцами, заставляя задыхаться от крупных хлопьев снега, бьющих по лицу. Эти трое никогда так не делали.       Он видит у дома машину доктора, видит распахнутую дверь, ботинки в прихожей. Чувствует запах его одеколона, его крови. Тэён влетает в каминный зал, борясь с плащом, что путает ноги по́лами, и замирает, замечая гостя и не замечая доктора.       — Привет, Тэён, я долго искал тебя и уже было решил, что потерял след. Твой человек, — Джэхён пренебрежительно машет рукой куда-то в сторону кухни, — так сладко пах тобой, что я не сдержался.       Тэён разворачивается на пороге, цепляясь алым за дверную ручку, сбрасывая в нетерпении с плеч чужой подарок. Доктор Ким дрожащей рукой пытается зажать рваную рану на шее, пытаясь не кашлять, чтобы ещё больше не залить некогда белую рубашку алым. Бежевое пальто теперь точь-в-точь плащ Тэёна, а доктор белее снега, что намело в открытую дверь с крыльца, по которому ползут сине-стальные сумерки.       — Тэ… — влажно хрипит доктор, падая в объятия Тэёна.       — Нет-нет-нет… — шепчет Тэён, чувствуя, как чужое сердце замедляет темп, аккуратнее выбрасывая кровь из хрупкой шеи доктора, на которой рядом с рваной звериной раной видны отпечатки его зубов, — Нет, Доён!       Тэён в отчаянии рвёт зубами своё запястье, прикладывая его к побледневшим губам доктора, повторяющего в предсмертной агонии его имя.       — Тэ-ён, Тэ-ён, Тэ-ён…       Он не выдержит, если в его голове поселится четвёртый голос.       — Давай, Доён, — ласково шепчет он, всё прижимая чёрное запястье к розово-голубым губам.       Доктор касается, поднимает на него туманно-карие глаза, дрожит ресницами.       — Тэ…       Он улыбается с последним выдохом, и кровь теперь не выплёскивается из разорванной артерии, а тягуче-медленно капает на пол, словно каберне из бутылки со сбитым горлышком.       — Красивый плащ, — Джэхён стоит на пороге кухни, сжимая в руках подарок доктора, чьё сердце остановилось.       Тэён поднимает доктора, укладывая на столешницу, прикрывая его глаза ладонью.       — Он ведь не при чём. Зачем? — он кладёт голову на грудь, прижимаясь щекой к рубашке, пропитанной алым, пытаясь услышать хоть отголоски сердцебиения, но тщетно.       — За тем, что можем быть лишь ты, да я, — Джэхён подходит со спины, притягивая к себе, небрежно бросая плащ на бледное лицо доктора, перемазанное чёрной кровью Тэёна. — Люди слишком слабы, или ты забыл?       Дыхание Джэхёна обжигает шею, руки сжимают плечи так сильно, что Тэён забывает о боли где-то под рёбрами.       — Как я могу забыть об этом? — Тэён часто моргает в попытке избавиться от пелены, что закрывает от него окружающий мир и тело доктора Кима, лежащее на столе.       — Никак, — скрипит старуха.       — Никак, — вторит юноша.       — Никак, — повторяет мужчина.       Тэен ожидает услышать ещё один голос, но вместо этого:       — Никак, пока я рядом… — Джэхён разворачивает его к себе, вжимая бёдрами в столешницу, слизывая со щеки чужую кровь, — Тебе от меня не сбежать, я найду тебя в любом уголке мира, — горячие руки скользят по груди, шее, крепче сжимая за челюсть, большими пальцами растирая по щекам солёную влагу, смешивая её с подсыхающим алым, что становится бурым.       — Я ненавижу тебя, — шепчет он в губы, что царапают звериными клыками. Джэхён дышит лесом, хвоей, полной луной и кровью. Тэён подаётся вперёд, целуя первым.       — Я скучал, Ён, — Джэхён подхватывает его под бёдра, с животным рыком сталкивая тело доктора со стола, когда закидывает на него Тэёна.       — Ненавижу тебя, — сквозь душащие слёзы шепчет Тэён, вслушиваясь в сердцебиение Чона, что возвышается над ним, с насмешливым превосходством расстёгивая джинсы.       — Это ничего не меняет, — низко рычит он, сдирая с Тэёна штаны, — твоя жажда сильнее ненависти.       Сильнее жажды лишь выжигающее сердце презрение, которое Тэён испытывает сам к себе, когда чувствует, как собственное тело подводит его, выгибаясь навстречу, цепляясь за чужие плечи. Джэхён его безумие и наркотик, что глушит остатки разума. Ради нескольких капель крови этого зверя, он готов прощать ему смерти тех, кто живёт теперь в его голове бесплотными голосами.        Первой была Мать, даже не его собственная, просто пожилая женщина, приютившая у себя юношу. Тэён тогда только обратился, но монстром так и не стал, предпочитая питаться по чуть-чуть от тех, кто хотел разделить с ним постель. Он дарил людям удовольствие, взамен они дарили ему жизнь, текущую по их венам, в морфиевом бреду не замечая аккуратных царапин, оставляемых на теле искусным любовником. Первым, кого он по-настоящему укусил, был молодой мужчина, от которого пахло снегом, брусникой и можжевеловой хвоей.       — Да, малыш, пей меня… — Джэхён, что тогда, что сейчас, остервенело вколачивался в Тэёна, прильнувшего к его шее с плывущим взглядом. Кровь зверя, что тогда, что сейчас, ощущалась серебристым мотыльком, неистово бьющим крыльями в самом сердце Тэёна.       Тогда лишь Тэён был счастлив, сейчас же страдал. Он не хотел зависеть, хотел сбежать от этого, но его находили вновь и вновь, каждый раз убивая тех людей, что оказывались рядом.       — Только я могу быть рядом, — с этими словами, Джэхён в обличье зверя вырвал сердце старухи.       — Лишь я могу обнимать тебя, — с этими словами, под аккомпанемент отвратительного хруста, сломал руки, а затем и шею бездомного мальчишки, что делил с Тэёном груду тряпья под мостом, когда тот сбежал от Джэхёна впервые.       — Ты принадлежишь мне, — с этими словами он перегрыз горло мужчине, суровому гангстеру, в чьей постели и сердце, Тэён надеялся найти спасение от своей зависимости, что была в стократ сильнее морфиевой, от дикого зверя, что шёл по следам в алчном желании присвоить его.       Голова Тэёна запрокинулась назад, свешиваясь с края стола, пока Джэхён с утробным рычанием продолжал натирать задницей Тэёна дубовую столешницу.       — Как же я скучал по тебе, мой мальчик.       Внимание Тэёна привлёк плащ, убегающий алым ручьём под стол, туда, где его никто не увидит. Вместе с шевелением ткани, в сердце Тэёна зашевелилась надежда, прогоняя оттуда серебристых мотыльков, вновь трепещущих невесомыми крылышками.       — Джэ… — Тэён приподнялся на локтях, притягивая зверя для голодного поцелуя, в котором столкнулись их клыки, языки, дыхания.       Тот зарычал ещё ниже, сгребая волосы на затылке Тэёна, притягивая того к своей шее.       — Давай, укуси своего волка, малыш, выпей меня…       Тэён не моргая смотрел на доктора Кима, бледного, голодного, злого, словно тысяча чертей в преисподней. Ему знаком был взгляд, в котором кроме испуга, читался Голод. Неприкрытый, первобытный и дикий, такой, от которого мотыльки в груди Тэёна взметнулись к небу, обращаясь алыми лепестками.       — Выпей, — шепнул он, впиваясь в выгнутую шею зверя, стонущего в ответ.       Доён с губами, чёрными от крови Тэёна, грудью, бордовой от собственной крови, запрыгнул на стол, впиваясь в шею Джэхёна с другой стороны. Зверь дёрнулся, зарычал, пытаясь сбросить со спины чужой вес, но к его шее с обеих сторон прильнули лишь крепче, цепляясь руками, ногами, вжимаясь телами. Джэхён забился, пытаясь обрести свободу, но чужие желания звучали громче, пока с обеих сторон от его головы, Тэён с Доёном жадно пили, вдыхая носами, глотая всё больше и больше, выгрызая себе свободу, пьянея от звериной крови. Тот взвыл и рухнул на Тэёна, пригвождая его к тёмному дереву стола, перемазанному в крови доктора. Ещё несколько глотков, и пьяный взгляд Доёна, рыщущий по лицу Тэёна, выкрашенному киноварью.       — Посадим его на цепь? — доктор прижимает ухо к спине Джэхёна, считая тихие удары. — У меня есть седативные, достану ещё и эритропоэтин, и будет у нас кое-что получше твоих запасов скисшего вина.       Доктор знает много, Тэён больше. Доктор знает, что они поймали в клетку зверя, превратив его в странную винокурню, Тэён знает, что теперь, когда его слабость томится в подвале, он в безопасности, и никакие дровосеки не спасут волка от красной шапочки.