Чувствуй

— Чувствуй… — шепчешь, едва касаясь кончиками пальцев закрытых век. И я чувствую. Каждой клеточкой кожи, каждым волоском, нервом, нейроном, тончайшим капилляром и атомом твое присутствие. Ощущаю теплое дыхание на щеке, и то, как пальцы практически невесомо пробегаются по носу и губам, спускаясь ниже. — Я… — Тише, — шепот касается уха, будоража. Хочу открыть глаза, чтобы увидеть тебя, заглянуть поглубже в зеленые омуты, навеки забравшие меня в свой плен. Но ты не позволяешь, прерывая попытку коротким уверенным «Нет». Не буду! Не буду, раз тут же кивнула, пообещав. Ты научил меня сдерживать обещания, и нарушить одно, чтобы просто иметь возможность взглянуть на тебя на мгновение, будет нечестно по отношению, в первую очередь, к тебе. — Нравится? Сдержанно киваю, когда как внутри все просто пылает огнем. «Нравится». Слишком мало этого слова, чтобы выразить все, что происходит со мной сейчас. Мне не нравится, я умираю. Растворяюсь в тебе, растворяюсь в твоих руках, хочу окунуться в их тепло так сильно и так глубоко, чтобы потеряться там навсегда. Но времени слишком мало. Безумно мало. Как мало тебя. — А так? Издеваешься? Ощущаю нежное прикосновение губ к животу, а сразу за ним легкое дуновение, и вздрагиваю от неожиданности. Ты тихо смеешься, опять целуешь, дуешь, чередуя, а я шикаю, но ни на секунду не хочу, чтобы останавливался. Ладони скользят по изгибам тела, иногда задерживаясь, чтобы сжать чувствительную кожу покрепче. Обвиваешь талию руками, хмыкая. И я знаю почему. Будешь говорить, что слишком худая? Поверь, я нормально питаюсь. Это все нервы. Но нет, на этот раз молчишь. Знаешь, что спорить бесполезно. — Я так скучал по этому, — кусаю губы, подавляя подкатывающую истерику. Зачем ты говоришь это сейчас? Я тоже скучала. Знаешь же. Безумно. — И я так люблю тебя, Сара. — И я… — не даешь договорить, неожиданно накрывая мои губы своими. Прохладные, но такие обжигающие поцелуи напрочь сносят крышу. Задыхаюсь. Не сдерживаюсь, обвивая плечи руками, чтобы прижать сильнее. Касаюсь набухшими сосками торса. Холодно. Ресницы дергаются. — Не надо, малышка… Не открывай глаза. Я не хочу, чтобы ты видела. Прошу. — Я не испугаюсь, обещаю. — Нет! — прерываешь грубо, одновременно с этим разводя колени в стороны. — Просто чувствуй, помнишь? — Хорошо, — горячо выдыхаю в раскаленный воздух. Кожа покрывается мурашками, едва подушечка большого пальца накрывает клитор. Дыхание учащается, полосуя узоры на шее. Твои руки — самые нежные, важные, нужные. Стон срывается с губ, и в этот момент я почему-то думаю, что ты улыбаешься. Я так давно не видела твоей улыбки, знаешь? Я помню ту ямочку на щеке, помню наизусть каждую родинку, морщинку и шрам. Помню. Всегда помнила. Дай хоть на миг взглянуть на тебя. Пожалуйста. — Люблю, — шипишь в ухо, и я выгибаюсь в спине, ощущая, как твое тело накрывает мое, подчиняя полностью, соединяя в единое целое. Мы — одно. Нас не разделить никому и ничему. — Уже разделило, Сара, — вздрагиваю. Неужто сказала вслух? — Не плачь, моя маленькая, не сейчас, прошу… — целуешь, забирая слезы, а я дышу прерывисто, утыкаясь носом в изгиб шеи. Ты прав. Не сейчас. Сейчас я чувствую — как и обещала — тебя так близко, что портить момент совершенно не хочется. Утопаю, растворяясь в ощущениях, как сахар на дне стакана. Ты горячий, но одновременно холодный. Стараюсь отдать как можно больше тепла, обнимая крепче. Если бы могла — отдала вообще все, но знаю, что не возьмешь. Пыталась, в тот день, когда кричала в небо, умоляя тебя вернуться. Но ты отказался, предложив всевышнему вместо моей жизни свою. Чертов эгоист! Кто вообще дал тебе право решать за меня, а?! — Не злись, — хрипишь, сильнее сдавливая бедра, и я подмахиваю тазом навстречу, подстраиваясь под твой ритм. Стоны беспорядочно слетают с приоткрытых губ, через один пропадая в твоем дыхании. Ты даже стоны мои воруешь. Забираешь, как собственность. Да только мы оба знаем, что они всегда тебе принадлежали. Только тебе. — Малышка, мы уже это проходили, — шепчешь, кусая мочку уха. Отвлекаешь. — Маленькая, мне жаль, но уже ничего не исправить. Все, что нам остается — только этот час. Поэтому, прошу, отключи мысли, будь со мной, вся, целиком, полностью. Чувствуй, Сара… — Я чувствую тебя, — простанываю, откидывая голову назад. Волны наслаждения, словно цунами, одна за другой накатывают, накрывают с головой, грозясь утопить и поглотить полностью. Дергаюсь, машинально вцепляясь ногтями в спину, царапаю лопатки, соскальзываю к плечам, выгибаюсь. На губах стынет твое имя. Сладкое, самое любимое. Нужное... — Время, Сара, — говоришь еле слышно, роняя голову мне на грудь. Обвиваю руками, не хочу отпускать. — Пожалуйста… — слезы катятся по щекам. Это нечестно. Так не должно быть. — Мне пора возвращаться, прости. Пожалуйста, только не плачь, Сара, не плачь… — Я люблю тебя, — задыхаюсь, сильнее зажмуривая глаза. Нельзя. Нельзя смотреть на него. Но так хочется, боже. Всего на секундочку. На один короткий миг. Просто увидеть. Я не сойду с ума. Не испугаюсь. Умоляю. — Майкл… — Нет, ты же знаешь… Не мучай меня, Сара… — Я так люблю тебя, — рыдаю, закрывая лицо руками. — Так люблю… люблю… Майкл, прошу! Резко убираю ладони, распахиваю веки. Ничего. Ты исчез. Снова до того, как открыла глаза. Словно точно знаешь наперед, когда не сдержусь. Взгляд еще пару мгновений мечется по комнате: по скомканным простыням, намертво задернутым шторам, свечам, выставленным полукругом, знаку пентаграммы на полу и песочным часам, отсчитывающим час. Единственный час в году, как я могу быть с тобой. Обессиленно падаю на подушку, прикрывая веки. Еще один год прошел. Сколько их было? Четыре, кажется. Четыре. Ровно сколько тебя нет со мной. Четыре. Ровно столько я схожу с ума. Четыре. Ровно столько нашей дочери. Четыре. Ровно столько я жду твоего возвращения. Очередной круг запущен, время начало отсчет... Еще триста шестьдесят пять дней, и я снова смогу прикоснуться к тебе, почувствовать вкус твоих губ на своих… Смотрю на рамку на стене, улыбаясь собственным мыслям. Счастливые. Я в белом, а ты смеешься, придерживая меня за талию. Еще триста шестьдесят пять дней, и я в тысячный — миллионный! — раз скажу, как сильно люблю тебя, Майкл. Ещё триста шестьдесят пять дней.