Кости к костям, прах к праху

      Леголас утопает, захлебывается, перестает дышать. Он не слышит своего сердца, не различает мыслей, не узнает голоса; его пальцы сломаны, нелепо вывернута лодыжка, остро саднят ладони и тупой болью отзывается грудь.        Воздух тяжел и черен, остановилось мгновение: поляна пред ним усыпана трупами, стрелами и сломанными ветвями. Леголасу больно, горечь придет позже; позже, когда подбородок вздернет, плечи расправит и лишь потом прозреет, поняв, осознав.        Рыжие локоны — пакля, ему не узнать лица: мертвый, сапфировый взор проклят черной орочью кровью, жилками турмалиновой гнили расшившей чело, луною целованное. Там, где чернильно-мерзкий смешивается с красным, он видит одну только грязь: мертвые все одинаковы. Но кончат они по-разному: тьмою помеченных он сожжет, Эру любимым земля станет последним приютом.        Ему дурно в туманной затхлости этого дня, в мертвом яде, пропитавшем землю и крови, застилающей глаза. Боль глуха — ему правда-правда нестрашно.        Леголас учится дышать заново, тоскливо наблюдая за солнцем, путающемся в облачной перине, тонущим в кислом молоке воздуха: раз, два, вдох, выдох. Над бровью появится шрам, кровь капает тихо, мерно. Он — единственный здесь живой.        И вновь Леголасу видится этот клятый запах вишни; он жмурится, хрипло вздыхая, давит болезненный стон. Ему не подняться на ноги; в бессилии закрывает глаза, откидывается назад — могучий вишневый ствол, гордо глядящий прямо, последняя его поддержка, — и считает от десяти назад, выжидая.        Ему слышится ненавистная поступь, кроткая и крадущаяся, чудится резкий вздох и ледяное касание: по обычаю цепкая хватка тонких, длинных пальцев с десятком тяжелых перстней, больно, резко заставляет задрать подбородок.        Леголас смотрит помутившимся от боли взглядом, не узнавая лица, но зная, кого видит; ему смеются в ответ, с ухмылкой, зло пляшущей на устах. Ею он проклят.        — Милорд, — хрипит, стонет он, с трудом выдерживая голодный, жадный взор — награду и поминальную тризну безмолвно лежащим трупам. Лес скрипит, вторит ему и плачет в память любимым детям, слишком любя его.          Король улыбается, садясь перед ним на колени, брезгливо кривит губы, задерживаясь прикосновением на отчаянно бьющейся жилке — на шее, от крови липкой.       — Я говорил, что они умрут по твоей вине, — король улыбается светло, смеется, почти хохочет — победе безусловной в ответ. — Почему бы тебе не умереть вместо них? Впрочем, уже слишком поздно.        Леголас стискивает зубы, сдавливает крики, душит молитву-просьбу, едва не слетевшую с губ.        — Ты все портишь, смерть с собою несешь, так ведь говорят? — в блеклых болотных топях, изумрудной хвоей посеребреных, пляшет темное пламя, обращенное лишь к нему. Король тянется, кривится и улыбается, гладя его по щеке.        Леголас едва не кричит «помогите!», растворяясь в выговоре чужого голоса, путаясь в слов оттенках, и сдерживая тошноту: он балансирует на самой грани безумного, больного своего сознания, едва находя силы на борьбу.        Король ухмыляется кровавыми жертвами, шипит сквозь зубы смертельным, пьянительно-сладким ядом, говорит вороньими стаями, выклевывающими глаза и обгладывающими кости. Король говорит и смотрит, на одного него, для одного него, ради и из-за него. Леголасу иная жизнь незнакома; об ином он и не мечтает.        Его король — ураган стальных перьев, режущих взглядов, колючих усмешек. Леголасу тошно от стука собственного сердца — он взывает, молит об отпущении. Леголас учится ненавидеть, учась и жить.        Король склоняется над ним, бережно убирает волосы, голову по-птичьи склоняет и начинает играть. Вспыхивает лезвие.        Нож обжигает шею, движется слишком быстро, не рассекая кожу — слишком уж осторожен, слишком уж ценит, любит, слишком привык ждать.        Леголас гулко сглатывает, помня, зная, и твердо веря, что обретет утешение — краткое, мимолетное, и бесконечно ценное. Как нож влюблен в плоть, как сталь любит сердце; он чувствует, что спасен.        Король смеется, всегда смеется, — а, быть может, ему только чудится. Леголас слышит упреки, осознает вину. Он выжил, вновь выжил — это почти традиция, и для него — проблема. Он выжил чужой ценой, не заплатив и кровью.        Король жаден, жесток, прекрасен; в зверином голоде облизывает губы, вздыхает, и тут же кинжал вспарывает, грубо рвет плоть.        Леголас плачет, кусает губы, жмурится и смеется громко, хрипло, надрывно — так, только так он умеет — научен был — отпускать. Он бьется и вырывается, хватка чужая больно сжимает запястья, не позволяет вырваться, придавливает к земле.        И вновь ему дурно от запахов, от алых, стеклянных глаз и крови, в ушах стучащей — от самого себя. Страшно, как ему страшно... Опять не хватает воздуха.        — Прошу, милорд...        Во взгляде владыки — темное, жестокое и старинное, звериное, почти волчье. Он глухо рычит, глаза сужая: беснуется, боится, предвкушает. Им страшно, обоим им страшно, но Леголасу чудовищно сильно знать не хочется, чем все грозит закончиться — он отдает ответственность.        Блещет кинжал в закате, кровью пылает вечер.        — Отец, — выдыхает глухо, — отцом зови, не королем, не владыкою...        Таков его приказ; горький на вкус, вишневый, горячий, винный. Король, — Леголасу известно, — пахнет всегда цветением, цветением на могиле, цветением у обрыва, у трупа в ногах, и признанием. Король пахнет виной, вином — дорогим и вязким, дурманяще-пряным и, может быть, кровью немного горчащим. Может быть.        Король приходит бесшумно, не потревожив птиц, не разбудив тишины, не разрушив серебряных, рябых оков умирания. Леголас доверяется ему, что вовсе не значит, что верит; доверяется по привычке, из любви, презрения и ненависти. Нужды — совсем чуть-чуть.        Король зло шипит, сверкнув в ярости глазами; они ненавидят это, оба отчаянно ненавидят.        — Пожалуйста, — просит Леголас, как и прежде, ни в чем не зная отказа. Чуть больше, чуть ярче, чуть страшнее — ему нужно, так нужно искупить вину, вспомнить, научиться, напомнить себе самому. Он жив, он выжил — в который раз; не зная, что с этим делать.        Трещит и без того изорванная ткань; он обнажает руку, кинжал вновь вскрывает плоть, на кожу ложась неловкими, грубыми чертами. Леголас разгадывает, чего от него хотят; разгадывает, кричит, вырывается и ненавидит, жалко умоляя остановиться.        Боль резка, но мысль, что чужое клеймо, символ принадлежности ляжет на него, запечатляясь на коже — хуже. Леголас срывает голос, и наконец-то плачет, борясь со скрежещущим страхом, что его не услышат, не послушают.        Король глядит так, будто всерьез намеревается вонзить клинок чуть глубже, чуть сильнее — вспарывая грудную клетку, дабы вырвать трепыхающееся, гнилое и убогое сердце. Глядит, но никогда не сделает — это слишком далеко за «смерть».        — Отец, — зовет он так лживо, глотая свои же слезы, и думая лишь о том, что их соленая горечь всегда превосходит мертвую мерзость крови. Леголас уверен, что оно того стоит, как и тысячи раз прежде. А вот сам он — нет. — Умоляю...        «Отец», — так они оба ненавидят. Друг с другом омерзительно-плохо, по одиночке — нельзя. Выхода нет.        Кинжал выпадает из пальцев; хлещет кровь отравляя, быть может, их обоих. Леголасу нестрашно: смерть не кажется незнакомкой и уж точно — не худшим исходом, беспамятство принесет забытье; о сне же он не надеется. Леголас так глупо, нелепо мечтает о том, чтобы закрыть глаза, позволяя кому-то другому, сильному и взрослому, обо всем позаботиться, все решить, во всем разобраться; но нельзя, так не бывает, не выйдет.        Леголас прикрывает глаза. Ему чудится... Чудится так безгранично многое, что лучше б и не просыпаться никогда вновь.        Он платит кровью за то, что выжил и на сей раз выжил. Король над болью смеется; отец учится вместе с ним дышать.