rape me!

      курт больше не может. сбитые до крови костяшки рук да пальцев — «это от гитары, ничего особенного», хотя и ребенку понятно, что от гитар такого н е б ы в а е т, полувырванные волосы, выпадающие и обламывающиеся, засоряющие пол в ванной — сплетается, выбрасывается в тугую матку окна. безвозвратно. он ненавидит каждую искру в этих глазах, каждый проблеск на светящейся копне волос, чувствует, как страх стучит изнутри, вещая тихим голосом: «уйди». но курт никогда не уходит. предпочитает чувствовать, как тонкие пальцы сдавливают горло и спускаются ниже, как сухая шершавая ладонь хватается за волосы и впечатывает голову в деревянную тумбочку. и кровавыми пятнами плывет зрение, как будто это все фотографии, а линзы камеры испачканы. курт ещё раз пачкает себя. и ещё. он любит упиваться ненавистью, когда боль волнами раз прошивает беззащитное тело. но черт, почему потом, когда все кончено, становится ещё больнее? под закрытыми веками цветут гибискусы. — блять, посмотри, до чего ты себя довел. посмотри, уебище. курт смотрит в зеркало с пролегающей через него длинной трещиной — как будто река на серебряной земле. из чего река? из нефти? кривое лицо моргает — это что, он? пальцы сами касаются кожи. это я? — ты никогда не одумаешься, тупая ты сука. сколько раз ты говорил, что бросишь? и не бросал. ты, блять, он заслуживаешь ничего. курт падает, утыкается лицом в блестящие носки ботинок. ебанный пёс, пытающийся заслужить прощения хозяина. с переломанными лапами. с утыканными ранками венами. с содранными клочками кожи, через которые видно гниющую плоть. пальцы расстегивают ширинку сами по себе. — шлюха. какая же ты шлюха. кобейн пытается взять головку члена в рот и сразу чувствует руку, сжимающую голову сзади — и тут же начинает задыхаться от того, как резко его рот разрывают. еле получается сдерживать слезы от того, что просто-таки давится членом, но он не прекращает толкаться в рот курта. черт. но, наверное, это всё-таки ему нравится. нравится смотреть, как кобейн плачет и слезы текут по его небритому кривому ебалу. но даже плакать нельзя — больше воздуха теряется. сложнее дышать. пережимает руками бедра, чувствуя, как нарастает тяжесть внизу живота и боль. бомба взрывается, как выдавленный прыщ. сладко. от удовольствия хочется вытолкнуть чужеродный объект изо рта, но нельзя. иначе станет хуже. кобейн чувствует, как пачкает свои нестиранные рваные джинсы с проженными окурками дырками своей жидковатой бледной отвратительной спермой. а ведь это могли быть его дети. уебище. экстаз. — только от этого? блять, я не устану охуевать от того, как низко ты пал. блять, бери глубже. курт обессиленно задыхается, корчится на полу. в горло льётся горечь. чайник на кухне вскипает. вода соленая. почему вода солёная? потому что он туда наплакал. он до сих пор помнит, как в слезах обхватывал дрожащими пальцами ручку и писал, корябал что-то, как маленький ребенок, которого обидели, который рисует обидчика в непонятном виде. страшным монстром из космоса. огромным злым динозавром. волком из детской сказки. только это, блять, не сказка. это реальность. кровь вместе со слезами капала на бумагу, пока он выводил строчка за строчкой: «rape me, rape me, my friend. rape me, rape me again.» — посмотри, что ты со мной сделал, — исступленно шептал курт, когда с тем же заплаканным, покрасневшим, вспухшим лицом подносил бумажку с текстом к чужим глазам. опять взгляд снизу вверх. по-другому быть не могло никогда. — без тебя этого бы не было. это ты меня сломал, ты! ни слова. вообще ни слова. размытое лицо без черт скривляется. больно. радужные блики прыгали в углах комнаты. съешь ещё ложечку. вколи ещё шприц. голова звенела, как медный колокол, отчего-то было больно… что такое? гибсон. черная гитара с тонкими старыми антикварными черт знает какими ещё струнами. больно. его ударили гибсоном. теперь он стоял в углу, но его только что им ударили… — блять, это худшее, что ты писал. каждая новая песня — это худшее, что он писал. по крайней мере, по его словам. курт уже не верит, что может хуже. кортни не говорила, что кто-то приходил за гитарой. наверное, она ее сломала. тупая сука. он уходит — опять неслышно, растворяясь, как сахар в чае. такой похожий и такой другой. Кобейн улыбается и тянется за бумажкой. он хочет написать песню, правда, он хочет написать песню, но получается что-то другое, как будто пишет не он. серокожие девушки в ночи поют бесконечную песню о смерти. он правда хочет убить себя? но вот револьвер, можно выстрелить в любой момент. но что будет с тем самым? какую новую игрушку себе найдет? об кого будет тушить окурки ненависти? не стоило никогда знакомиться со странно выглядящим парнем с размытым лицом. капли стекают по лицу. почему он плачет? ему же весело. курт улыбается догадке. не было никогда никакого того самого. это он сам придумал. все сам. сам себя бил, сваливая все на абстрактную фигуру. отдрачивал себе до потери сознания, душа себя свободной рукой и давясь охладевшей слюной, обдолбавшись героином. поэтому кортни никогда ничего не замечает. поэтому и не стояло в уголке комнаты старого гибсона. но уже поздно. курт в последний раз смотрит в надтреснутое зеркало и улыбается своему отражению. блять, посмотри до чего ты себя довел. посмотри, уебище. гибискусы разрастаются в огромную цветочную корону. из-под нежных листьев показываются острые шипы. нежность становится терновым венцом. держи, курт, ты заслужил. палец в последний раз сгибается.