Red Blood on a White Dress

Белый Эдем будет существовать только для двоих. Для всех остальных он окрасится в алый. Колокола в мраморной часовне гулко звонят. Ветер приносит с моря свежий аромат ранней осени. Около полудня солнце съедает тени, выбеливая мир и многочисленных гостей торжества. Помогая ему, в украшенной снежными розами беседке сверкают яркие фотовспышки. Дождя сегодня не будет. Под белоснежной фатой в нарочито европейском стиле — красивая японка из хорошей семьи (об этом тётушки позаботились). Её отец — член кабинета министров, а мать — такая же скрупулёзно выбранная с витрин высшего общества женщина, как и она. Она никому неинтересна, но всё же все смотрят только на неё. Имя красавицы написано во всех онлайн-газетах, но никто его не запоминает. Имя ей больше и не нужно: теперь она — Невеста Айноске Шиндо. Этого достаточно. А вот и он — владелец её титула, её ходячая торговая марка, дорогой и любимый на Окинаве бренд и символ. На Айноске — традиционный европейский костюм жениха с белой рубашкой, чёрными брюками и фраком. Айноске украшает этот костюм, а костюм его — нет. Слишком незамысловато и просто для него, просится что-то ещё, что-то большее. Но Айноске готов это терпеть. Айноске снисходительно улыбается и подаёт своей невесте руку. Его красные глаза дружелюбны и абсолютно ничего не выражают. И за этим ничем затаилось что-то пугающее, точно полуденный ужас. На полупустых рядах деревянных, с белой обивкой, стульев сидит юноша лет восемнадцати. На нём — небрежно надетый белоснежный костюм, штанины которого он уже где-то запылил. Но это неважно, потому что никто туда не смотрит. Все глядят на аккуратно уложенные голубые, точно иней, волосы. Глядят краем глаза, игнорируя свой к нему интерес, потому что никто его не знает. Он не родственник, не друг семьи, не сын высокопоставленного коллеги. У него на руках ссадины и мозоли от вида спорта, который здешние гости сочтут хулиганством. Его белое лицо и безучастные глаза вызывают восхищение на грани с гневом. Все — и гости, и репортёры — вопреки природному любопытству, выбирают игнорировать его, точно призрака. Боятся шептаться о нём с другими, потому что признаться кому-нибудь, что ты его видишь, значит расписаться в собственной невменяемости. Только одна из трёх немолодых женщин, держащихся всё время вместе, позволяет себе сощуриться на него и задать тихий вопрос слуге. Слуга пожимает плечами. Его никто не приглашал, но имя «Ланга Хасегава» в списке ожидаемых гостей значится. Его не будет ни на одном снимке, но все будут знать, что он здесь был. Никто не решится заговорить с ним сам. И лишь слуга, как подобает протоколу, предложит ему украсить себя срезанной головкой белой розы, несмотря на то, что на шее Ланги уже вовсю цветёт маленькая алая. Все боятся знать, чья она. Под объективами камер Айноске ведёт себя непринуждённо, прилагая усилия, лишь чтобы не затмить будущую жену. В конце концов, для неё этот день знаковый. Лишь когда кто-то спрашивает его «Как себя чувствует ваша невеста?», Айноске почему-то теряется и оглядывается на зрительские ряды. — Невеста? А… — он тут же поворачивается к девушке, будто заметив её присутствие только теперь, и продолжает вещать о чём-то, что хотят от него услышать. Перед увитым розами алтарём две фигуры — чёрная и белая — картинно замирают, в точности копируя свои статуэтки на высоком свадебном торте работы одного местного шеф-повара. Слышно, как кто-то старший из слуг велит другому нести кольца. Айноске берёт девушку в белом платье за руку и улыбается ей. Девушка наученно улыбается в ответ, а потом неестественно дёргается, падая ему в руки. Красная струя бьёт под её ещё вздымающейся грудью. Фата скрывает немеющее лицо, обращённое вверх, к богу. Но видит она только дьявола с рубиновыми глазами. Об этом она никому уже не расскажет. Стихшая музыка сменяется истошными возгласами и призывами. Для Тадаши нет разницы между всеми этими звуками: он спокойно опускает винтовку, складывает штатив и наконец позволяет себе насладиться запахом моря, такого близкого на этих скалах. Он всегда делает свою работу безупречно. Айноске оставляет ту, что так и не стала ему женой, в руках медиков, а сам глядит на пустеющий первый ряд стульев перед алтарём: кто-то бежит к ним, чтобы запоздало предложить помощь, кто-то, напротив, стремится прочь от места трагедии. Сидеть остаётся лишь юноша в некогда белом костюме: теперь его брюки все в алых брызгах. Кровь на снегу. Иней голубых глаз остаётся безучастно спокойным, непоколебимым, как гладь глубокого озера. И всё же их взгляд смыкается с рубиновым. Надолго. На миллион лет мимолётных секунд. Признавая значимость того, что происходит на этой причудливо декорированной сцене. С вершины отдалённой часовни звучат колокола, которые никто другой не слышит. Их небесной песне не прерваться из-за суеты, что случилась где-то там, далеко внизу, на грешной земле. Белое венчание свершится только для двоих, независимо от того, кто или что захочет помешать. Под гомон встревоженной толпы, вой полицейской сирены и несмолкающее жужжание мобильных уведомлений Ланга встаёт и идёт к свадебному торту. Серебряным ножом с нарядной ручкой отрезает себе щедрый кусок с самого низа. Торт неустойчиво кренится, фигурка невесты на волосок от падения. Ланга облизывает нож от густого белого крема. Нехорошо начинать праздничный ужин, не дождавшись гостей, но Ланге можно: он голоден. А ещё сегодня его свадьба. Так сказал Адам.