Palais.

Время — десять вечера, и окна покрыты ржавчиной стылого инея. Дворец окутан непробудным мраком. Лишь слабый отблеск приглушенного света с треском рассекает пространство на несколько частей, отрезая сотканному из хрусталя силуэту путь к выходу. Над площадкой подобно золотой листве вьётся фигуристка, безмолвно крича что-то об ушедшей, давно утонувшей во времени любви. Она непрерывно кружится в танце, известном только её верным охотничьим псам — конькам. Тонко выводит на льду гравировку, стуча зубцами, оставляет за собой дорожку, напоминающую красную нить, по которой можно будет вернуться назад, если спортсменка заплутает, и взмывает в воздух, словно птица, выбравшаяся из тесной клетки. В груди плещется штормящий океан, напевая в унисон дыханию ветра, свистящего где-то над головой. Пена брызгами поднималась вверх, к рёбрам, и где-то между ними собирались тёмные, мрачные, готовые заплакать тотчас тучи. Мысли движутся со скоростью странствующих по волнам касаток. Ещё немного, и они выбросятся на берег, исполняя свою последнюю арию. — Медведева! — холодный голос растекается в атмосфере, ползёт по стенам, хватает за руки и внезапно оказывается камнем у ног, тянущим ко дну. — Заканчивай с плясками в ночное время, своё ты уже отпрыгала, — последнюю зелень в душе щедро поливают бензином. Мешающие полно вздохнуть слова гудят где-то вдалеке, образуя ком из переполняющих чувств. Женя вкапывается на месте, позорно срывая заход на каскад. Пепел сгоревшего заживо счастья отражается в потухших, не проронивших ни единой искренней эмоции глазах. Хочется отчаянно верить, что происходящее — сплошная иллюзия, выдумка, игра воображения. Впервые хочется верить, что она ослышалась. Но звук приближающихся шагов пронзает повисшее молчание, с корнем вырывая из глубин нутра. Лёгкое прикосновение к запястью отрезвляет, вынуждает повернуться и встретиться взором с той, чьё имя давно погрязло в пучине тщательно забытого прошлого. За ней тянется шлейф столь родного запаха зелёного чая, а светлые, будто зацелованы солнцем, кудри отдают тёплом, что Арктика на карте могла бы расплавиться. — Не трогайте, — едко шипит брюнетка сквозь зубы, отшатываясь от женщины в сторону, как дикий зверь от огня. Тоскливая обида затягивает под горлом петлю, но трепетно выращенная гордость давит горькие чувства, сменяя их ненавистью. — Помнится, раньше ты была готова умолять об обратном, — ухмылка играет на сухих губах блондинки, мешаясь со звоном хриплого смеха. Её дыхание из запаха сильного ветра свободы превращается в грязную боль. — Много воды утекло с тех пор. Вы помните девочку, что называли дочерью, Этери Георгиевна. Смиритесь наконец, её больше нет, — девушка рисует кавычки и давится осколками минувших лет, пока в памяти всплывают въевшиеся ядовитые фразы из интервью. Сдвинув брови к переносице она окидывает собеседницу брезгливым взглядом и готовится уйти, что называется, по-английски, оставив последнее слово за собой, однако намеченный заранее маршрут для бегства резко сбивается, когда её рывком возвращают в прежнее положение, схватившись за капюшон толстовки. — Не обманывай хотя бы себя, дорогая. Мы обе понимаем, что она всё ещё живёт здесь, — обжигающий шёпот проносится над ухом, заставляя тело непроизвольно вздрогнуть. Непозволительная близость сводит с ума, заполняя разум пеплом тумана. Ладонь ложится на солнечное сплетение, кажется, сдавливая грудь ещё больше, и невзначай двигается вдоль впалого живота, отчего в нём воскресает скопление бабочек с обломанными крыльями. И птицы кричат в сером небе «очнись!», одиноко кружась в синеве раздумий. Глаза в глаза. Изнутри они разрываются на полоски, словно кусок резины режется тупым канцелярским ножом. По инерции фигуристка подаётся вперёд, сплетаясь с белокурой в наполненном животной страстью поцелуе. Она алчно обхватывает слегка припухшие губы, не скрывая ненависти кусает и оттягивает сухую кожу до кровавых подтёков, с коварно ликующей в груди уверенностью претендуя на роль ведущей. Жадно перебирая рассыпчатые кудри цвета соломы, толкается языком глубже и проводит по ребристости нёба, пока чужие пальцы сжимаются на шее. Не успевает опомниться, когда её бесцеремонно впечатывают в борт, протяжно скрипнувшего от внезапного движения, зажимая в тисках. Наспех стянув верхнюю одежду, отчего по телу, будто звёзды, рассыпаются мурашки, заламывают за спиной руки, извлекая томный, полный удивления вздох, и припадают к острым ключицам, которые начало слегка пощипывать. Сердце вырывается из плена вместе со всей кровеносной системой и стучит венами с артериями поочередно. Оно жалуется, что не может спать, вечно видя во снах лёд Пхёнчхана. Жалуется на два года разлуки, а затем немой вражды, и маскарад, где маски слеплены из отвращения. Медведева гибкая и, на зло себе, непримиримо отзывчивая. Она, словно стекло в муфельной печи, плавится от прикосновений Этери, выгибается навстречу её ледяным рукам, сводящим с ума контрастами, но не издаёт ни звука, самодостаточно вздернув подбородок и скрыв карие омуты под веками, не желая сдаваться в этой игре без боя. — Прекрати...те. Мне неприятно, — зло бормочет преисполненная самолюбием младшая, чувствуя, как пальцы оттягивают резинку колгот, проскальзывая ниже. Дуги рёбер предательски содрогаются. Пьянит ощущение дикости, абсурдности, невероятности происходящего. — Так уж неприятно? Могу остановиться, — безмятежно тянет Тутберидзе томительную пытку, грубо надавливая на пропитанную естественной влагой ткань. Видит, как искрятся чёрные глаза напротив, налитые свинцом, и цепляется за бушующую в них борьбу самообладания. — Ты, Женечка, забыла, что я знаю тебя. И я знаю, когда ты врёшь. Не дождавшись ответа, блондинка одним рваным движением проникает в глубь юного тела, выбивая первый сдавленный стон, что вызывает победную улыбку расцвести в уголках губ. Воспитанница жмурится, забывая, как дышать, запрокидывает голову и всхлипывает, несильно ударившись о барьер стекла. Тоска, почему-то такая неприметно холодная, обволакивает подобно снегу, а оголённые плечи колит мороз. Не хочется быть. Как-то притворчески спрятаться, наигранно исчезну, хочется действительно пропасть, ну, или никогда не вспоминать снова, что она именно здесь, сейчас. В голове трещит дикая боль, пока ноги подкашиваются под напором забытых ощущений. Она чувствует себя куклой со сломанным механизмом. — Попроси, — жёстко требует Этери, замедляя темп, когда мышцы вокруг пальцев начинают сокращаться, но получает в ответ безгласное мотание головой. Она хватает извивающуюся брюнетку под подбородок и вынуждает её поднять взгляд, повторно чеканя слово. — Попроси, — женщина едва раздражает лоно массирующими движениями, отчего Медведева непроизвольно скулит. — Я... — тихо вибрирует лепет, который быстро пресекают. — Неправильно. Ещё варианты? — Пожалуйста, — хрипит спортсменка, стыдливо принимая поражение и подаваясь на ласкающую руку. — Умница. Белокурая задаёт ритм, проталкиваясь до упора, сжимает ягодицы, ловит изливающиеся в мир глухие стоны губами, завлекая девушку в ошеломляющий, относящий вперёд с каждым мигом поцелуй, словно вода, уносящая песок к другому берегу. Женя крупно вздрагивает, издав откровенный вскрик, и обмякает, напоминая догоревшую свечу, уткнувшись Тутберидзе в шею. Она чувствует, как что-то важное убегает, рассыпается в прах в остывающих ладонях. Остаётся смотреть, как рушатся стены, впитывая острое, рвущее лёгкие смирение. — Ты права, моя милая, воды утекло немало. Но некоторые вещи останутся неизменными. Теперь ты, надеюсь, убедилась в этом на собственном опыте, — голос растит ощущение тупой потерянности, которое словно камнем со всей силы стучит изнутри по рёбрам. По его гнётом подкашиваются колени, а запястье стягивает красная фенечка, подаренная в далёком шестнадцатом году.

Некоторые вещи останутся неизменными.

И Чёрт с ними.