Никто не слышит визга пули

Никто не слышит визга пули, которая быстро находит свою цель, пробивая такие хрупкие человеческие лобные кости насквозь, застревая окровавленным острием в стене за затылком. Руки, безвольными веревками, опускаются, ружье глухим криком падает на пол, а тело, такое бренное и смертное, неудобное и столь тесное для Пелле, наконец-то перестает быть клеткой. Ему кажется, что он делает еще один вдох, утыкаясь носом в матрас, заливая его и свои светлые волосы кровью, и несмотря на всю боль, которая выламывает мелкие осколочки из его черепа, он так легко и свободно дышит, не ощущая внутренней тесноты, словно он слон, а все его тело – посудная лавочка, которая постепенно рушится и не держит его. Некрасивая каша пишет грязными, почти жирными маслянистыми каплями по еще чистому матрасу и подушке, кровь из запястий и шеи вяло вытекает, делая бледную кожу Олина еще и мертвенно холодной, он теперь точно оправдал свое имя. Дом нес траур по вокалисту до первых сумерек, он не шелестел фантиками на кухне от каких-то батончиков, он не скрипел половицами и не катал пустые бутылки по полу. Евронимус долго ходил вокруг красных стен, кидал камни и что-то выкрикивал, пытаясь призвать Пелле к действиям. Но тот активно его игнорировал, чем вызывал клокочущую злость и желание ударить этого Мертвеца. Эйстейн, потеряв крошки терпения, решает взять все в свои руки, подставляя лестницу к окну в комнату Жмурика, уже готовясь ругаться и грызться за игнорирование. Правда, весь пыл пропадает, когда его нога ступает на первую перекладину лестницы. Та скрипит старым деревом и прогибается под его весом, заставляя хорошо подумать, прежде чем делать следующий шаг к возвышению. Но на улице холодно, пальцы противно ломит, и именно это уверенной ладонью толкает гитариста в спину, позволяя откинуть лишнее волнение и продолжить попытки попасть в дом. Пелле часто в последнее время уходил в себя и даже во время диалога терялся, переставал слушать и тупил бесцельным взглядом куда-то перед собой или сквозь собеседника, от чего каждый раз ловил разгневанное шипение Ошета и его ворчание. Чем чаще происходили эти ситуации, когда блондин отстранялся и отгораживался от всех, тем сильнее становился гнев Евронимуса. Он черным вороном ловко запрыгивает в окно и менее ловко переваливается через подоконник, ведущий в комнату Пелле. Тихо ругаясь под нос, вставая рывком, не глядя на матрас блондина, где краем глаза он замечает его ноги, Евронимус одергивает свою черную куртку, важно морща нос, только теперь набирая воздух в легкие, чтобы закатиться недовольным монологом. - Слушай сюда. - Поправив длинные рукава, переводит осуждающий взгляд на Дэда. - Твою мать… - Растерянно выдыхает, медленным шагом подходя к трупу, нерешительно смахивая нависшие светлые пряди с лица Пелле, открывая окровавленный вид вытекших мозгов, которые пачкаются засыхающей кровью. – Сученок. С какой-то личной обидой выдает, садясь на колени перед чужими вытянутыми ногами, хватая его выступающие косточки перед ступнями, нервно дергая на себя, все ожидая, что Олин резко встанет и засмеется, что все это шутка и невероятной хороший грим. Но вместо этого тело вокалиста безвольно сползает до упора вниз, к Демону, расслабленно раскидывая руки в разные стороны. Он ведь и раньше так делал, прикидывался мертвым, растекаясь по любой поверхности, ожидая, что такого сделает на этот раз Эйстейн, чтобы вывести его из этого состояния отчужденности. Ошет берется за его бледные запястья, подносит ближе к своему лицу и всматривается в его рассеченную кожу, с замиранием сердца рассматривая серые ленты вен, запекшиеся капли крови и старые полосы белесых шрамов. Он прижимается губами к открытым ранам, чувствуя, как глаза его накрывают удушливые слезы, что тонкой нитью падают вниз, оставаясь солоновато-влажным привкусом на коже Пелле. - Да скажи хоть что-то, придурок! – Евронимус гневно, даже брезгливо отшвыривает от себя запястье Олина и быстро садится на него сверху, хватая за горло, ища сонную артерию пальцами, но находя только влагу от крови, вытекшей из разрезанной глотки. – Говори со мной, пока я тебя не придушил, выродок Стокгольмский! Но как бы долго и упорно он не трогал его шею, все равно никакого намека на пульс не наблюдалось. Евронимус вкручивается пальцами в его кожу, оставляя следы полумесяцы от своих ногтей, бессильно скалясь оттого, что никак не может вызвать никакого отклика со стороны Пелле. Он же не мертв. Быть такого не может. Нужно только надавить сильнее, чтобы получить хоть что-то, нужно только постараться. Зубы впиваются в холодные безвольные губы, кусают их до крови, почти протыкая насквозь клыками, и все под какое-то противное бульканье ударяющегося мозга о черепную коробку. Эйстейн скользит языком по зубам Пелле, нащупывает полосы на внутренних сторонах щек, из-за того, что Олин часто их кусал, лижет под корнем языка, крепко держа его лицо в ладонях. - Все еще нет? – Нервно сглатывая, грубо хватает штаны вокалиста и дергает их вниз со всей силой, неудобно развернувшись корпусом назад, разрывая плотную ткань с противным треском. – Я тебя убью, слышишь, мудак? Твои игры надоели. Всем! Даже мне уже, понимаешь?! Эйстейн неловко сползает ниже, располагаясь между худых разведенных бедер блондина, между его шрамированых ног и острых коленей, которые он разводит так, что те неестественно легко прижимаются к заляпанному кровью дивану, раскрываясь перед ним бабочкой. Его руки торопливо находят свою ширинку, спускают штаны и дерганно трут вялый член, не переставая сверлить разъяренным взглядом Дэда, ожидая, что тот хоть заинтересованно поведет своими стеклянными глазами, чтобы просто смотреть. Уже это ощущалось бы как маленькая победа. - Я могу зайти далеко, ты ведь это знаешь. – Угрожающе шипит, ощущая желанное напряжение, упираясь сухой головкой. Он смотрит на полное игнорирование со стороны Пелле, и в его светлых глазах нет даже и намека на что-то разумное, на что-то существующее, словно и человека здесь больше и нет, только оболочка. – Гаденыш. Кашляет ругательством, грубо сплевывая слюну вниз, смазывая головку, резким толчком входя до конца, упираясь руками в острые плечи блондина. Стенки мягкие, холодные, податливые, без живого напряжения и реакции на инородное тело. Абсолютно ничего, только полное принятие, делящее тонкую грань с безразличием. Протестующе мотнув головой, его движения начинают приобретать ритм, грубый, рваный, он не столько скользит в податливом теле, сколько пытается забраться глубже, добраться до его сердца и того места, где этот говнюк прячет душу или её остатки, он хочет забрать это и оставить себе, спрятать где-то, чтобы никто не видел и не знал об этом кладе, но все его попытки разбиваются о стену молчания. Короткие ногти властно ведут от худых плечей вниз, по бедрам и к коленям Пелле, оставляя красные полосы, сдирающие тонкую кожу. Он хочет войти еще глубже, так, чтобы Мертвец взвыл, дернулся под ним, пытаясь уйти от таких касаний, и тогда бы Демон властно подмял бы его под себя, продолжая истязание. Холодное колено Олина оказывается на плече Евронимуса, он кусает внутреннею сторону бедра несколько раз, кровожадно вырывая куски мяса и комки нервов, вытягивая ленты сухожилий и мышц, горько отплевывая это все куда-то на пол, не отрывая изучающего взгляда от лица Пелле, старательно игнорируя пробитую голову и пулю в стене, что было видно только сейчас, когда светлая голова от особо резких движений Эйстейна неровно колыхнулась, меняя положение на грязной подушке, очерчивая новую кровавую линию, под все то же сопровождение булькающего мозга, бьющегося о черепушку, виднеясь алым месивом через дыру во лбу. И он кончает внутрь, согнувшись могильным крестом над безжизненным телом. Пелле мертв. Это не шутка. Евронимус жмурится, его накатывает волна жара и холода, ко рту подступает ком рвоты, а сам он задыхается, скидывая ногу со своего плеча, торопливо вытирая свои губы от холодной крови Мертвеца, которая была не металлическая на вкус, а горькая, как самый настоящий яд, который отрезвлял. Отползая по грязному полу назад, вжимается спиной в угол чердака, прижимая колени к груди и обнимая их, тяжело сглатывая, в попытке побороть удушливую волну тошноты. - Это просто сон, и я скоро проснусь. – Тихо шепчет, пытаясь успокоить себя, несмело разглядывая изуродованное тело Олина, рваные джинсы, пулю в стене и ошметки мяса Пелле на полу с внутренней стороны бедра, часть которого у него, кажется, застряла противными ворсинками между зубов, оставляя яркое послевкусие.