Ибо я согрешил

я убил так просто я убил человека я убил человека в себе

— Ты наконец научился доделывать свою работу, Красный? — спрашивает Фрэнк, разматывая веревки, оплетающие руки Мэтта причудливыми узлами. Касл не уверен, но, кажется, именно такие веревки используют в тайском боксе. Он разматывает их — круг за кругом — насквозь пропитанные ржавой кровью, и её тяжелый запах забивает ноздри, оседая железным привкусом на языке. Фрэнк почти воочию видит месиво, в которое Мэтт превратил лицо соперника, раз за разом опуская на него кулак, видит так отчетливо, словно сделал это сам. Он проходил через это множество раз. И то состояние, когда в ушах стоит гул, в голове пустота и рук уже не чувствуешь, но все равно продолжаешь бить, впечатывая костяшки в чужую плоть снова и снова, Касл мог бы классифицировать как состояние животной ярости. Но для животной ярости в такие моменты у него была слишком ясная голова. Фрэнк знал, что делает, и позволял себе делать это. Но знал ли Мэтт? Его руки с негнущимися пальцами подрагивают и выглядят хуже некуда. Фрэнк невольно морщится, зная, как больно станет, когда Красный придет в себя. Но сейчас он явно не в себе и в каком-то смысле им это на руку. — Прости меня, — шепчет Мэтт точно в бреду, приклеившись пустым взглядом к небритой скуле Фрэнка. — Пожалуйста прости. — Ибо ты согрешил? — рассеянно спрашивает Касл, смывая кровь с его костяшек влажной тряпкой. Он не уверен, что Мэтт обращается к нему, а не к своему мраморному Богу в терновом венце. Он еще не знает, что тот больше не говорит с Богом — только с призраком отца и дьяволом в белом костюме. Но Мэтт качает головой в ответ на его предположение, и Фрэнк смотрит на его отрешенное лицо внимательнее. — Жалеешь о том, что сделал? — Жалею, что не сделал этого раньше. Фрэнк неопределенно хмыкает. Он мог бы сказать что-то вроде «я же говорил, что это единственно верный выход» или «я рад, что до тебя наконец дошло», но он не говорит ни того, ни другого, потому что сказать, что он действительно думает так сейчас, было бы ложью, а Фрэнк никогда не лжет. Может быть, это и было единственно верным решением для него, но точно не было им для Красного. Мэтт переступил черту, которую не следовало переступать, и Фрэнк чувствует неуместную жалость к глупому непогрешимому мальчику с железными принципами — мальчику, который умер сегодня, превратив голову Уилсона Фиска в кровавый фарш. Фрэнку мерещится жалобный панихидный плач, но тишина церковного склепа нарушается только их дыханием и сердцебиением, и это странно, потому что теперь они оба слишком мертвые, чтобы дышать. Мэтт поднимает глаза, и на миг Фрэнку кажется, что он видит его.