Ошибка

И хоть прибытие в Лориэн и позволило Братству слегка перевести дух и в шатре у фонтана царил покой, а постели путников были удобными, – в некоторые ночи Боромиру все равно не спалось. Как предстоящее, так и уже пройденное тяготило его разум, и особенно часто Боромир вспоминал одну из тех ночей, что отряду довелось провести в подземельях Мории. Они тогда расположились в углу огромного пустого зала с потолком в форме купола и широкими арками, и в голове Боромира раз за разом возникал один и тот же вопрос, ответ на который, впрочем, уже был ему известен. Да, если этой ночью ему не удастся уснуть, он вновь может увидеть то, чего он совсем не желал видеть. То, что в эти нелегкие для всех времена едва ли имело право на существование. Но много ли он мог разглядеть в такой тьме? Что ж, выходит, от этих шахт была хоть какая-то польза. До чего же ему не хотелось отправляться в Морию! Они могли бы перейти реку Айзен и выйти прямо к Гондору, но забрались в эту проклятую ловушку, необъятную черную бездну, которая, казалось, только и ждала чьего-нибудь промаха. Малейшая оплошность в этих подземельях могла обречь на гибель весь отряд – никто здесь не имел права даже на миг забывать об осторожности и уж тем более, как казалось гондорцу, Арагорн. Но можно ли было полностью рассчитывать на подобное, если Боромир видел уже не раз, как Арагорн… отвлекался на Леголаса? И если самое начало пути каждый в их отряде, должно быть, связывал с ледяным восточным ветром, жутким холодом и невозможностью развести огонь из-за неустанного вражеского надзора, то Боромир, вспоминая ту мрачную равнину, кусты и овраги, думал совсем о другом. Он думал о том дне, когда Братство укрылось в зарослях, чтобы отдохнуть, но ему отчего-то никак не удавалось уснуть. Он видел бодрствующих Арагорна и Леголаса – человек передавал эльфу дежурство – и уже хотел направиться к ним, чтобы предложить свою помощь часового, как вдруг… Арагорн протянул к Леголасу руку и заправил ему за ухо прядь волос. Боромир резко опустил глаза, даже зная, что его взгляд продолжал бы оставаться незамеченным и дальше. Он и сам в своей жизни не раз делал подобный жест, и это всегда означало много большее, чем проявление простого дружеского внимания. Он делал так, потому что любил. Кажется, Боромир не был так поражен, даже когда Фродо представил Кольцо участникам Совета, но одновременно с этим он словно бы оставался уверенным, что Арагорн не вложил в этот жест ничего, за что его можно было бы осудить. Разве могло быть иначе? В Ривенделле Арагорн сам спросил его, желает ли он, чтобы наследник Элендиля пришел на помощь воителям Гондора, он сам принял решение сопровождать Фродо до тех пор, пока отряд не достигнет южных земель; но что же заботило следопыта теперь? Что его волновало, когда они шли через Карадрас, а с неба на них взирали угрюмые снеговые тучи, предвещающие очередную бурю? Боромир и Арагорн, как двое самых сильных членов Братства, прокладывали тропу в снегу, они будто плыли в нем – настолько глубок он был, – а Леголас легко обошел их прямо по сугробам, после чего обернулся и махнул людям рукой. Боромир посмотрел на Арагорна и увидел, как тот, поймав на себе взгляд Леголаса, украдкой поцеловал воздух в сторону эльфа. Но и тогда Боромир все еще верил, что подобные жесты могут и должны быть расценены им лишь как глупые шутки. А может, ему просто показалось? Однако Арагорн даже не заметил на себе взгляд Боромира; все его мысли, казалось, были заняты эльфом, который спустя мгновение уже скрылся за поворотом, и Боромир, отвернувшись, начал с еще большим усердием пробивать тропу. Он должен был выкинуть из головы все лишние мысли – тогда это казалось ему единственно верным решением. Но когда путники спустились с Карадраса, а затем развели костер на холме, где росли дубы и покоились огромные валуны, послужившие отряду своеобразным ограждением, Боромир понял, что не может не наблюдать за двумя своими спутниками. Надеясь, что шутки закончились, он искал этому очевидное подтверждение, но его надеждам не суждено было оправдаться. Пребывание здесь, каждому, должно быть, запомнилось ночной схваткой с волками, очередными прислужниками Саурона, но память Боромира неизменно являла ему лишь то, как Арагорн не сводил глаз с Леголаса, когда тот собирал на рассвете стрелы, разбросанные по земле после сражения во тьме; то, как Арагорн в нетерпении увлек эльфа за каменную ограду, чтобы скрыться от ненужных взглядов, даже несмотря на распоряжение Гэндальфа поторопиться и завтракать быстро. В тот момент Боромир осмотрелся – одновременно с тревогой и надеждой, – но более никто в Братстве, казалось, не замечал и тени чего-то подозрительного. Быть может, никому и в голову не приходило то, о чем думал он сам? Удивление сменялось возмущением; его раздражала мысль, что Арагорну прямо-таки не терпелось сделать с эльфом хоть что-то. К счастью, Арагорн и Леголас вернулись достаточно быстро, но и это их короткое отсутствие вынудило Боромира задуматься над тем, что же могло происходить там, за камнями. Наступающий день обещал быть теплым, но Боромир все равно чувствовал одно лишь нарастающее раздражение. Возможно, именно оно двигало им, когда он, не сдержавшись и забыв об опасности, швырнул камень в воду прямо у морийских ворот. Тьма ли была тому причиной, или же к Арагорну вернулся на время разум, но в ту ночь в подземельях взору Боромира не предстало ничего, из-за чего следовало бы беспокоиться. В подгорном царстве тогда случилось иное: Боромира вдруг озарило, точно магический жезл Гэндальфа вспыхнул и осветил черную пещеру, что все ранее увиденное им не имело ничего общего с глупыми шутками и неверным толкованием происходящего; и как только он мог до сих пор в этом сомневаться? Все эти странные знаки внимания Леголас воспринимал так, словно подобное Арагорн делал уже не раз, и эльф был совсем не против подобного обращения… Когда это началось? И что уже успело между ними случиться? На эти вопросы у Боромира не было ответов. В ту ночь, проведенную в громадном темном зале, он отчетливо понял одно: двое его спутников стали друг другу ближе, чем это можно было от них ожидать.

***

Боромир не знал, сколько времени минуло с тех пор, как отряд прибыл в Лориэн, но, кажется, без того, чтобы он не думал о странных взаимоотношениях Арагорна и Леголаса, не прошло ни единого дня. Он редко видел здесь Леголаса: большую часть времени тот проводил с другими эльфами; он даже не ночевал в сооруженном специально для гостей шатре и мог появиться в нем лишь затем, чтобы поесть вместе с остальными членами Братства. Однажды он появился в шатре вместе с Арагорном, и волосы эльфа были при этом слегка растрепаны, а верхняя застежка на рубахе – расстегнута, и впоследствии эта картина возникала в голове Боромира немыслимое количество раз. Теперь же, в одиночестве прогуливаясь по тропинкам среди шелестящих деревьев, листья которых были особенно восхитительными после дождя, Боромир вспоминал о том, как отряд, выбравшись наконец из подземелий, добирался сюда, к Золотому Лесу. На каком-то отрезке их пути, когда солнце заходило и к долине подбирались сумерки, они двигались быстрее обычного, и Боромир, погруженный в раздумья, даже не заметил, как вдруг случайно поравнялся с Леголасом. Он не стал ни замедлять шаг, ни, напротив, опережать эльфа, и тот, встретившись с ним взглядом, коротко улыбнулся ему. Боромир вдруг остановился – так резко, что Леголас, озадаченно поглядев на него, тоже перестал двигаться вперед. – Мне так жаль, – произнес Боромир и дотронулся до своего белого с серебром боевого рога – словно это прикосновение к семейной реликвии могло каким-то образом придать ему сил. – Мне так жаль, что мы отправились в эту смертельную ловушку. Ведь я же говорил Гэндальфу: даже в одном ее названии чувствуется беда! Эльф молча смотрел на человека, ожидая, когда тот снова двинется в путь, однако Боромир ощущал столь сильное желание задержаться, остаться позади отряда и выговориться, что ему казалось, будто сама земля удерживает его ноги, и даже то, что путникам нужно было спешить, в тот момент ничуть не тревожило его. Но разве он сказал Леголасу именно то, что хотел сказать? Впрочем, это было уже неважно: никакие слова в адрес эльфа более не могли быть озвученными, ибо Арагорн, по-видимому, заметивший, что двое его спутников отчего-то остались далеко позади, уже приближался к ним. – В чем дело? – спросил он сурово, и в какой-то момент Боромиру показалось, что рука Арагорна едва не потянулась к рукояти меча, – действительно ли ему только показалось? В ту же секунду Боромир приблизился к Арагорну. – Может, скажешь, что именно тебя так встревожило? Помолчав немного, Арагорн терпеливо, но все еще довольно сурово проговорил: – То, что, кажется, не все в нашем отряде помнят о необходимости двигаться как можно быстрее. Я уже говорил: ночь будет темной. Уверен: орки во что бы то ни стало попытаются добраться до нас. «Так значит, тебя волнует не только то, когда же настанет подходящий момент, чтобы затаиться где-нибудь с эльфом и сделать с ним что-то своими руками?» Боромир едва не начал говорить это вслух; впрочем, Арагорн все равно вряд ли услышал бы эти слова, потому как, высказавшись, он еще быстрее прежнего зашагал вперед, подгоняемый не то возмущением, не то желанием заставить остальных последовать его примеру. Леголас, не раздумывая, отправился за ним. Едва очнувшись от воспоминаний о дороге в Лориэн, Боромир будто на самом деле перенесся в это недавнее прошлое, так его тяготившее: бредя по лесной тропинке, он вдруг увидел прогуливающихся неподалеку Арагорна и Леголаса. Теперь многое было иначе: светило солнце и зимний воздух уже казался весенним, но все та же тяжесть на сердце не давала Боромиру покоя, и он долго смотрел вслед медленно удаляющимся человеку и эльфу.

***

Распрощавшись с Лориэном, путники продолжили свое путешествие по Великой Реке Андуин – на небольших лодках, подаренных им эльфами. Обойдя быстрины Сарн Гебир по старому волоку, отряд расположился на каменном причале, чтобы передохнуть; с исходом дня все чувствовали усталость: поднимать на тропу поклажу и лодки, пусть даже совсем легкие, было непросто. Далее им снова предстояло плыть, но для начала всем нужно было хорошо выспаться. Подошла очередь Боромира дежурить; поднимаясь, он вдруг бросил взгляд на спящего поблизости Леголаса и осознал, что не может перестать смотреть на эльфа, – он прямо-таки уставился на него, и понимание неправильности этих действий, казалось, рождало лишь желание их продолжать и обездвиживало в этом желании. «Что же Арагорн с тобой делает? Эльфам нужно… так много удовольствия». С этими мыслями Боромир протянул руку к лицу Леголаса и медленно провел пальцем по его брови, повторяя изгиб. Опомнившись, он резко отдернул руку и посмотрел на Арагорна, проверяя, не проснулся ли тот, и в ту же секунду почувствовал внутри себя разжигающуюся злость. Почему он посмотрел именно на Арагорна? Может быть, теперь ему нельзя и взглянуть на эльфа – до тех пор, пока следопыт не даст ему на это своего согласия и разрешения? Храня все в тайне, Арагорн не имел права устанавливать какие-либо рамки. И сдерживать себя в чем-то Боромиру следовало бы лишь в том случае, если бы сам Леголас воспротивился его действиям. Но долго ли Арагорн собирался держать все в секрете? И если нет, то как в таком случае он объяснит все Арвен? Как бы ни закончилась эта история, в ней вряд ли удастся обойтись без пострадавших; неважно, какие у Арагорна были мотивы и намерения, – все, что он делал, было одной огромной ошибкой. – Ошибка, – почти отрешенно проговорил Боромир, когда наконец поднялся и подошел к уже несущему дозор Гимли – сегодня было решено дежурить по двое. – Известно ли тебе, многоуважаемый гном, как жить, если изо дня в день ты сожалеешь о сделанном? – Уж не знаю, о чем ты, парень, – задумчиво отозвался Гимли. – Но если мы нашли в себе смелость признать ошибку, нам, стало быть, не остается ничего другого, кроме как смириться с ней и… простить себя за нее. Оставленное же в сердце смятение не позволит радоваться чему-то сполна, оно начнет притягивать к себе новые ошибки и… новые беды. Уже не раз Боромиру приходилось слышать то, о чем толковал Гимли. Прошлое нужно оставить далеко позади; нет никакого смысла в том, чтобы сожалеть о сделанном и горевать об упущенной возможности принять верное решение. Совершая ошибку, мы не могли поступить иначе: самые разные обстоятельства сыграли в этом роль и не оставили нам другого выбора… Но возможно ли смириться полностью и простить себя до конца, без остатка, если каждый день ты вынужден сталкиваться с последствиями своего же неверного решения? Возможно ли заставить себя забыть? – Последствия учат нас не поступать подобным образом впредь, – проговорил Гимли, словно бы отвечая на вопрос, который только что мысленно задал себе Боромир, – или же он все-таки успел произнести его вслух? – Да на тебе же просто нет лица! В самом деле, что с тобой стряслось? Боромиру совсем не хотелось продолжать этот едва начавшийся, но уже ставший для него непосильным разговор, и Гимли, к счастью, более не стал тревожить его расспросами. Да, его спутник был прав: болезненная ситуация учит нас тому, как вести себя в схожих обстоятельствах в будущем, но в чем будет заключаться ценность такого опыта, если подобные обстоятельства не повторятся больше никогда? Боромир вдруг резко обернулся на спящего Леголаса – теперь он думал лишь о том, что главным для него сейчас было сказать эльфу то, что он уже давно собирался сказать ему, и сделать это гондорец намеревался в самое ближайшее время.

***

Подходил к концу десятый день путешествия отряда по Великой Реке. Решив заночевать на лугу у подножия невысокой горы, путники вытащили на берег лодки, разбили лагерь и закутались в одеяла. Боромир не собирался засыпать в эту ночь: в тревожном нетерпении, слушая лишь звуки собственного дыхания, он дожидался дежурства Леголаса, чтобы присоединиться к эльфу сразу, как только станет ясно, что никто не сможет побеспокоить их. Впрочем, сегодня ему и без этого наверняка не удалось бы уснуть крепко и быстро: всякая надежда на безмятежный отдых покинула его, ибо сразу несколько предыдущих ночей были для него слишком тяжелыми. Наконец тот самый час настал, и, поднимаясь, Боромир успел заметить, насколько беспокойно в эту ночь спал и Арагорн, однако ничто не могло помешать гондорцу в его стремлении остаться с эльфом наедине, и в который раз он с раздражением подумал о том, что прав на Леголаса у следопыта было не больше, чем у кого-либо иного в этом мире. Эльф разглядывал что-то в темном небе, и, подойдя к нему, Боромир вдруг почувствовал, что не может больше тянуть с этим разговором ни секунды: слишком давно он хотел начать его, слишком долго не имел возможности остаться с Леголасом наедине и слишком много тягостных ощущений громоздилось в его душе. – Он заправляет тебе волосы за ухо, – проговорил Боромир, глядя себе под ноги, но уже спустя мгновение – одновременно с надеждой и затаенным опасением – он повернул голову к Леголасу. – Ты помнишь, как когда-то это делал я? Эльф тоже взглянул на него, однако его взгляд не задержался на человеке слишком долго, и, помолчав немного, он произнес: – Это было так давно, Боромир. – Но я не забыл ничего!.. – с горячностью отозвался Боромир, по-прежнему не сводя с эльфа глаз. – И я… так сожалею, что оставил тебя. Я был слишком глуп, когда решил оборвать все то, что у нас было. – Я вовсе не держу на тебя зла. – Слова Леголаса, казалось, как нельзя лучше подтверждало то, как он произносил их: в них не было мягкости или жалости, напротив, они были тверды, но ровно в той же степени они источали абсолютное спокойствие и беззлобность. – Я даже не знал, что скажу своему отцу, – будто не слыша его, продолжал Боромир. Действительно, хотел ли он слышать? Хотел ли он знать, что в сердце Леголаса, даже в самом потаенном его уголке не осталось ни капли обиды и злости? Боромир вдруг подумал о том, что он предпочел бы получить от эльфа обвинения и упреки; да, пусть бы лучше Леголас обвинял и проклинал его, пусть бы он даже бежал от этого разговора прочь – но только бы не был так решительно хладнокровен. Это значило бы, что в его сердце живо еще хоть что-то из их общего прошлого, – того прошлого, жизни в котором для Боромира сейчас было намного больше, чем в расплывчатом настоящем. Но Леголас отчего-то упорно стремился продолжать начатое. – Я так давно не оглядываюсь назад, что уже не помню ни обиды, ни боли, – слегка задумчиво отозвался эльф. – Решив не оплакивать случившееся, я сделал единственно верный выбор. – Он помолчал немного, а затем добавил: – Лучшее ждало меня впереди. Боромир усмехнулся, бесцельно озираясь по сторонам, а затем и рассмеялся, словно бы поражаясь словам эльфа. – Полагаешь, он отважится на что-то большее, чем прятаться с тобой за камнями? – Нет, ему совсем не хотелось причинять Леголасу боль своими словами, но слишком многое сейчас было бессильным перед его собственной болью. – Арвен ради него собирается отказаться от бессмертия эльфов. Он никогда не оставит ее. Разве ты не понимаешь? – Ты говоришь так, потому что сам не осмелился на большее, верно? – Леголас все еще был неизменно спокоен, и от желания Боромира смеяться вдруг не осталось и следа. – Как бы там ни было, теперь все иначе, – твердо проговорил он. – И я… так хочу быть с тобой. Да, я отправился в Ривенделл с целью помочь своему народу, гондорцы отправили меня, но еще… еще я надеялся увидеть тебя, Леголас. Уже тогда я желал все вернуть. Признаться, я желал этого уже очень давно. Ривенделл стал притягателен для меня. Я провел в пути много дней и одолел сотни лиг, и не прошло ни дня, когда бы я не мечтал об этой встрече. А потом однажды… в самом начале нашего путешествия я увидел вас. Тебя и его. Я подумал тогда, что был, пожалуй, намного счастливее, пока наша встреча оставалась лишь в моих мечтах. Если… если только здесь уместно говорить хоть о каком-нибудь счастье. И то, что я видел, все еще предстает перед моим внутренним взором, все еще… не дает мне уснуть. Замолчав, Боромир склонил голову и обтер лицо рукой. Да, ему нелегко было видеть все это. И наверное, он смог бы отнестись к этому куда более снисходительно, если бы знал, что действия Леголаса были продиктованы лишь обидой и болью, порожденными живой еще любовью, пусть даже почти угасшей; но разве это было так? В памяти Боромира все еще было настолько живо, что ему казалось, будто только вчера они с эльфом, прогуливаясь, вдыхали весенний воздух, будто еще вчера Леголас радовался каждой их встрече, ловил каждый его взгляд, каждое его слово... Да, когда-то Леголасу было важно каждое его слово. Даже то, что их расставание причинило эльфу боль, – даже это сейчас словно бы грело Боромира изнутри, хоть и не было ни единой минуты в его жизни, когда бы он пожелал ему боли. Может ли быть что-то хуже того, чем абсолютная невозможность исправить случившееся? Боромир не мог заставить Леголаса вновь полюбить себя. Тот же самый Леголас стоял рядом с ним, но одновременно это был кто-то уже совсем иной. – Боромир, я… – Дай мне шанс! – Боромир резко метнулся к Леголасу, и тот не отступил – даже это давало надежду. Но разве можно было надеяться хоть на что-то? Это походило на жалкую попытку ухватиться за ничего не значащую мелочь. – Это же я, Леголас… – продолжал Боромир, не желая верить в самое худшее. – Разве ты ничего не помнишь? Я не верю, что ты больше не любишь меня. – Я помню, помню… – отозвался эльф, и его смягчившийся вдруг тон заставил Боромира сомкнуть веки – воспоминания были одновременно сладостными и мучительными. – Но я так давно отпустил это. Не сделать того же самого – вот что будет твоей главной ошибкой. – Нет, не говори больше ничего, – рассеянно отозвался Боромир. Он вдруг подумал о Кольце – кажется, никогда еще мысли о нем не были такими привлекательными, – однако он немедленно отогнал их прочь. – Знай только, что если ты дашь мне шанс, я ни за что не упущу его. Быть верным своему слову – закон для любого гондорца. Утром ты скажешь мне о своем решении. Не желая слышать больше ничего, что могло бы разрушить последние остатки веры в возможность изменить ход происходящего, Боромир отправился туда, где расположились на ночлег остальные путники; ему нужна была отсрочка, промежуток, в котором он смог бы просто… надеяться. Да, этой ночью он переживет немало мучительных минут, однако все это время у него будет и надежда – и кто знает, как все обернется? Что ждет его впереди – радость или новая беда? Об этом он узнает с наступлением утра – когда услышит самые главные слова.