Признание

Кровавые следы на полу, до ужаса холодной кухни сохли. Да так, что уже не отодрать. Но он пытался, искренне, с ненавистью и, одновременно, заботой в голосе, словно издевался. С открытого окна летели снежинки, прямо на пятна, растворяя их, от того Накахара со вздохом продолжал, спокойно, сосредоточенно, дело всей его жизни, что-ли...— Вы не обязаны. — Заткнись! Нужно быть аккуратнее! А если бы я не пришел в тот момент, а?! Ты вообще о себе думаешь?!.— на самом деле, слова оставались в мозгу, даже приедались, а по лицу и не скажешь, блять, словно вообще не слушает. Жуткая, омерзительная головная боль, и мычание в ладонь, в желании кричать. На затылке свежая рана от падения в ванной, потому что Рюноскэ не внимательный, или, может, глуповат? В горячем душе голова закружилась, перед глазами все плыло, а пол уже был в крови, как и руки по запястья. А Чуя так...с букетом цветов и дорогими шоколадными конфетами, уже настроенный на признание в любви, заметил включенный свет окна Рюноскэ, и решился идти до конца. Как говориться, сгорел сарай – гори и хата, ну...не Акутагавы, конечно. Какие эмоции он должен был испытать, когда увидел бледнолицего, лежащего в крови у порога ванной, причем, без одежды. Лицо Чуи покраснело, побледнело и посинело одновременно, но среагировал так, словно работал в 119, не смотрел куда не надо, накрыл полотенцем, а сейчас, вон, кровь с пола вытирает, тихо матерясь.— Все. Где у тебя аптечка? Рану обработаю. — Вы не... — Рот!.— руки сложились в жесте «закрой рот, я обязан», Рюноскэ замолк, потому что это Чуя, с ним спорить – себе хуже. Смерть мгновенная, для особо ебанутых – мучительная.— Опусти голову, неуклюжий ты мой.— Накахара сел на диван, посадил Рюноскэ между ног на пол, обхватил голову и начал внимательно, как профессионал, разглядывать рану. Кончики холодных пальцев на шее ощущались приятно, хотя кожа Рюноскэ и была безумно холодной, от того пальцы Накахары почти не ощущались. Эта бредовая ситуация словно из тупых комедий, а конец вечера, наоборот, романтической мелодрамы, где персонаж А перевязывал раны персонажу Б, хотя ситуации там бывали посерьёзнее, а не падения в ванной из-за головокружения. Такое могло произойти только с Рюноскэ, черт знает, но почему-то, думая о таких ситуациях, вспоминается его бледное личико, безразличное, иногда удивлённое. Акутагава, как только Накахара подошёл, начав обработку, замолк. Ни единого звука, боль словно сразу же ушла, точнее, он ее заглушал. Боялся показаться слабым, но Чуя то об этом знал, и миллионы раз повторял: «Ты можешь говорить, если чувствуешь себя плохо. Кричать, рвать и метать, это никогда не будет значить, что ты, блять, слабый.» и «блять» было обязательным, именно в этой части фразы. Рюноскэ так ее и запомнил, только вот, не применял совсем, всегда так. Рана перевязана, в комнате пахло растворами и таблетками из-за открытой аптечки, а этого добра у вечно-больного-Рюноскэ навалом. Некоторые из препаратов привозил сам Чуя, если говорил по телефону с ним и слышал кашель, сразу понимал, – что болит и почему, словно магия какая. Чуя решил уйти, так как квартира чиста, Рюноскэ живой и здоровый, а его уверенность в себе как-то уже...убежала...— Благодарю за помощь, Чуя-сан. — Обращайся, если не будешь в обмороке. — Но, у меня есть личный вопрос...вы шли на свидание? Тогда зачем решили ко мне заглянуть?.— вот этого Чуя и боялся. Вопроса о цветах и конфетах. И правда, если он шел на свидание, то зачем ему приспичило зайти к Рюноскэ? Надеюсь он не заметил, что конфеты с инжиром. Хотя этот ребенок и прямых намеков не понимает, какие тут конфеты с инжиром? Все уже настолько осточертело, может, ну ее, эту неуверенность? Легче сказать как есть, все ровно, услышав отказ, будут общаться как и раньше. Накахара взял в руки до ужаса потрёпанный букет, коробку конфет и тяжело выдохнул.— К тебе шёл. Для признания. — Какого признания? — Рюноскэ, блять..!.— тут во взгляде Чуи уже читалось отчаянье и искренняя уверенность в том, что в Акутагаве живёт ребенок, а от чего ещё он может быть столь невинным? Для жёсткого члена портовой мафии это как-то безумно. В квартире стало теплее, запах крови и таблеток выветрился, остался только аромат от одеколона Чуи, цитрусы и корица. Рюноскэ все ещё выглядел так, словно вот-вот упадет в обморок. — Люблю я тебя, блять!

***

— Ты серьезно был уверен, что тот даже не влюблялся толком никогда? Ты, конечно, низкий, но не умом же, вроде. — Заткнись! Я вообще не ожидал, что он ответит взаимностью. Он как ромашка, блять. Ощущение, что делаю что-то незаконное, когда касаюсь его.— Рыжеволосый отпил из бокала, и со звоном положил на стол. Осаму усмехнулся, легко кивая.— Поздравляю, ты тормоз.— Чуя аж подпрыгнул на месте.— С чего это?! — То цитрусовое печенье на 14 марта он тебе подарил, целый день звонил мне и спрашивал, «Дазай-сан, как думаете, ему понравится?».— Осаму встал с места, направляясь к выходу из бара.— Тормоз!