герой погибнет в начале повести

Диджей из тех, кто не боится надавливать остриём лезвия своего языка на людей, он из тех, кто советует симпатичным девчонкам сбросить парочку килограмм, нанести на себя несколько капель автозагара и перекрасить волосы в Барби-блонд, подкрепив всё это «уколом невиданной лживой красоты» в район носогубных складок — от его слов и приказов идёт кровь из околоносовых пазух носа, а коленные чашечки с грохотом опускаются на кафельный пол. он и есть олицетворение падшей гордости. — наша сфера деятельности заключается не только в купле-продажи высшего сорта качества синтетических психотропных веществ, как бы на первый взгляд это не звучало, — Диджей кривит свои узкие губы в ухмылке, ломает уголки, словно иссохшие ветви деревьев, а у Монти от всего этого ладони неприятно ноют и скатываются по облезшим джинсам из-за пота, — я создал целую индустрию моды, благодаря завезённому «героиновому шику» девяностых годов и смог повторить формулу белого китайца, — (от которого все подыхали, как фруктовые мошки, но мужчина этого не добавляет, лишь невидимо умалчивает), — наркоторговля является таким же крупным бизнесом, как и все остальные, только мы не кичимся из угла в угол, не махаем репортёрам из высотных зданий с панорамными окнами и уж точно не желаем попасться на глаза интервьюерам, дабы поделиться своим тернистым путём успеха, ведь выступаем исключительно работорговцами со своими смертниками. и каждому решать, кем он хочет быть. (и Диджей давно принял это решение — выбор быть измазанным в морской пене багровых волн на своём лице в двенадцать лет, кармазиновых разводах на цепких пальцах от густых сгустков мяса стухшей крови и надолго застрявшем приведением, восковой фигурой в тёмных зрачках, мёртвой тушей и опухшим трупом его собственного отца; а на очертании лица, лишь извращённое веселье, что отпечаталось, кажется, на всю его жизнь.) — после убийства г-н Афтона полиция этого захудалого городишки начала работать в полную силу, — он делает насмешливый акцент на выделенном им же слове, не сдерживая ехидные морщинки и обнажившиеся вставные зубы из переплавленного серебра дают об этом знать, — смотреть и слышать о таком становится до ужаса смехотворно, не находите? пришлось залечь на, так называемое, «дно», чтобы не начался хвост, но извне наши люди продолжают принимать поставки, что в последнее время довольно сильно хромает из-за пониженного качества товаров, которые мы перевозим через территориальные и мирные границы нашей страны. но не стоит волноваться, данная мера пресечения временна и я уверен, что в ближайшем году мы всё решим, благодаря вооружённым группировкам; они имеют свои личные счёты с правоохранительными органами. — что от нас требуется? — Монти наконец прочищает спёртое горло и его неуверенный вопрос растворяется в прокуренном воздухе вместе с вихрем никотина из стеклянной пепельницы Диджея. — вы когда-нибудь были во Флориде? — Луна готов поклясться, что через прорезь тонких очков мужчины он смог разглядеть профиты сощурившихся глаз, словно он крутит барабан с сотнями мерцающих огоньков из телепередач про лотерею, которые так обожала смотреть его мать, будто каясь своему детскому счастью и фразой, ну, наверное, может хоть сегодня повезёт? — на границе вас будут ждать мои люди. ваша задача максимально проста — провести документы для начала нашего долгого и плодотворного сотрудничества. завтра начнутся набеги на полицейские участки, в коих учувствуем мы, а планировалось это ещё задолго до того, как мы нашли ваши контакты, поэтому проблем возникнуть не должно, ибо служители закона будут очень заняты, как и, собственно, мои соратники. дел, в последнее время, довольно много, идёт нехватка кадров. — почему Вы хотите нам помочь? — у Луны голос изломленный, со скребущей хрипотой-иголками по сосудам гортанных связок и странное ощущение между гнущихся рёбер, что завязываются тугим колющим клубком. ведь Диджей из тех, кто платит хорошо и много. — что общего между маленьким населённым пунктом и огромным мегаполисом? они сконфуженно молчат. — наркотический рай, смертоносный трип, голимый спирт, что убивает тонну скота за один флакон и самоубийство, — отвечает за них мужчина, — о вас говорили много, но даю зарок на то, что в ваших юных головах и розовых линзах на светлое будущее, что порвались прямиком в оболочку глаза, вы были без малейшего понятия о том, что такое на самом деле наркобизнес — далеко не приобрести по низкой цене и продать по высокой, выбрав самую горячую точку роста для роя обезумевших наркоманов, ведь так? но вы смогли это сделать, сделать то, чем можно поистине гордиться, хоть и на короткий срок. не удивительно, что ваша маленькая авторская коммерция оказалась на тонкой верёвке с ежесекундно рвущимися нитями. можете считать это тем, чем только захотите, но прямо сейчас идёт усердная война за первенство на рынке и дальнейшее развитие производства. вы оказались в нужное время и в нужном месте. сейчас нам нужна помощь и вы можете справиться с этим, — Диджей разводит руками, — тем более, после вашего ухода в другую страну освободится место, не так ли? наши стороны останутся только в выгоде, это лишь предложение о коротком сотрудничестве, но никак не призыв к слепой помощи на одну сторону. «вы согласны?» Монти сглатывает вязкую слюну, что застревает в глотке и под тяжёлый взгляд старшего тянет шатко ладонь для рукопожатия. а у Диджея длань мертвецки ледяная с обжигающими кожу увесистыми кольцами на пальцах и сзади него Луна улавливает запах распустившейся фиалки на столе мужчины. // когда Солнце оборачивается, то Луна видит в его чистых глазах васильках маленьких рыбок, которые сверкают под прозрачным шёлком и отражаются чем-то ярким и разноцветным, прямо как в детстве. юноша снова встречает его на пирсе около окраины города, тёплый морской ветер заползает под лазурную рубашку с высохшими васильками и ромашками, ласкает пшеничные пряди волос, в которых застряли астероиды и целые галактики вселенных, и светлые ресницы в лучах пёстрого июня вздрагивают, невесомо останавливаясь. созвездия искусственных веснушек дёргаются, разбиваясь на атомы, ведь губы выкрашенные в вишнёвый блеск расплываются в ласковой улыбке. и Луне впервые за несколько лет становится наконец спокойно. — Луна, ты готов? — голос Монти заставляет его отшатнуться. — да, — он коротко кивает, прыская в кулак и последний раз бросает взгляд на цветастое полотно картины, где утончённо проходила влажная кисть от масляных красок, создавая мари́ну того самого пирса, — я просто задумался. при всём удивлении разговор с Диджеем вышел коротким и быстрым, подобно выстрелу пули в засаленный лоб, потому что он славился своей разговорчивостью и длинным языком (в прямом и переносном смысле этого слова, как бы мерзко это не звучало); до Флориды оставалось всего-ничего — пару-тройку часов (все пятнадцать, если быть точнее), в отцовском ВАЗ-е дизеля, что досталось Монти по наследству и которую он любил донельзя, словно своего «отчима», было ужасающе душно, пускай за грязными лобовыми стёклами падал оседающий пепел заводов, прилипший к махровым рукавицам-снежинкам, а небо затянуло пыльным полотном ошмётков ПВП-Альфа, остатками мефедрона и, ну, наверное, засохшими отходами с пушистой плесенью; кожаные сидения пропитали в себя липкую гарь и дурь, а от беззаботного лета с искрящимися смешинками в глазах остались лишь прокуренные ожоги в салоне автомобиля. — нам просто несказанно повезло, — как заевшая пластинка бубнит Монти, сильнее сжимая поцарапанный руль машины, — на дорогах чисто, а в придачу этот озабоченный дал нам несколько поддельных пропускных, на случай чего. нам просто, блять, несказанно повезло, Луна. Монти изменился. в пошарпанных стенах однокомнатного гадюшника с пожелтевшей штукатуркой от проливных дождей и отклеивающихся обоев из-за повышенного уровня влажности в сезон гроз больше не слышится громкий гогот с забавным хихиканьем, что было свойственно исключительно старшему; его улыбка, что скорее походила на насмешливый оскал, стёрлась с лица резко и безвозвратно, вуалью накрывая сузившиеся то ли от страха, то ли от удушающей паники, то ли от не знания собственной дозы и когда ему следует остановиться, зрачки, обычно скрываемые пурпурными стёклами из переработанных бутылок с виноградным лимонадом в форме звёздочек. (с тех самых пор он перестал их надевать на себя.) наверное, Монти был прав, — он умер вместе с Уильямом Афтоном в том чёрном Шевроле Импала. — ты выглядишь неважно, — старший бросает суетливый взгляд в сторону, — что с тобой? — это простая ломка, — а сонные артерии разрезаются изнутри, скребут острыми ногтями, пролезают сквозь лоскуты слоённого тела источенными шипами в муторных попытках выйти наружу. — потерпи ещё чуть-чуть, совсем скоро мы сможем наконец выбраться отсюда. мы мечтали об этом всю нашу жизнь. Луна со свистом втягивает в себя спёртый воздух, под носом образовалась кровоточащая корочка, а с каждым вдохом парню кажется, что он затягивается сотней точёных камней, что забыто утонули заживо на дно отравленного озера; он вытирает пот над губами тонкой и потасканной кофтой, цепляется за ранки нитками и не обращает совершенно никакого внимания на удаляющиеся силуэты разрушенных домов, и причина тому опухшие веки, налитые свинцом и тяжёлые густые кинетоцилии. — фу, блять, Боже, что это за хуйня?! — Монти в отвращении изламывает тёмные брови к переносице, кривится и щурится, — что это за дерьмо? — мне просто нужно уколоться. — блять, что это за хуйня, Луна?! — старший чувствует, как на языке образовывается кислая слюна, а низ живота ноет, словно от застрявшей спицы, — опусти рукав! опусти, мать твою, рукав! — мне нехорошо, Монти, — срединная жила в изгибе локтя ноет, лопнувшие сосуды оставляют за собой брызги неспелого сока черники и сгнивших плодов ежевики на бледной коже, размазывая дальше акриловые гематомы вслед за почерневшими подушечками пальцев, а за призрачными прикосновениями Монти готов душу свою Дьяволу продать за то, что он видит чёртовы отпечатки на налитой пурпурной руке от слабого касания. летняя резина, которую Монти так и не смог заменить, проносится по ухабам и притаптывает свалку мусора, а участившиеся и загнанное дыхание младшего не даёт различить звенящий шум в ушах — вой полицейских сирен. — чёрт-чёрт, блять, только не это, блять, — старший стискивает челюсть до побеления, — нет-нет, блять, пожалуйста, нет. это не может быть взаправду, это просто не может быть правдой. зажим газа и неумелый удар по коробке передач. скрип об асфальт и игнорирование дорожных знаков об отсутствии дороги. — чёрт-чёрт-чёрт-чёрт. учащённое сердцебиение, прилив плотной руды к пульсирующим вискам и ослепляющий красно-синий цвет проблесковаемого маячка. хриплое дыхание со вставшей поперёк горла мокротой и прилипшие ко лбу отросшие пряди тёмных волос. — он всё время был заодно с полицией, блять, как я сразу не догадался! скатывающийся солёный бисер по трясущемуся кадыку и поворот автомобиля на лесополосу. приступ паники и паралич колющих мышц от чужого баритона, который застыл эхом в барабанных перепонках. — пожалуйста, выйдите из машины.

нас подставили.

// после ухода Луна оставляет на Солнце безрассветные поцелуи около опустившихся уголков губ и холодный оттиск по впалой щеке, а ещё, пожалуй, призрачное напоминание одиночества в тесной клетке из расшатанных рёбер; Диджей одним взором смазывает чужие уста, выкрашенные в гранатовый, ухмылкой растирает чёрную тушь на ресницах и от всего этого Солнце мечется из стороны в сторону в чужом коридоре, мечтая только об одном: раствориться здесь и сейчас между неоновым светом подвешенных к потолку люминесцентных ламп. он неуверенно присаживается на бархатистое кресло, что печально скрипит под костлявым телом и как-то стеснённо занюхивается дорожкой на стеклянном журнальном столике, на который кивнул мужчина, словно призыв к действию голодной собаке (а собака слишком измученная и оттого потерянная, не обращающая ни малейшего внимания на утробный вой плоского живота, всё равно с опаской оглядывается). — после употребления всё теряет смысл, не так ли? — у Диджея есть тысячи неприятных привычек, одна из которых начинать диалог с вопроса, — плевать на свою внешность, чувства, будущее и что в конечном итоге закидывать в себя. — да, это так, — вдыхает снежные кристаллы и блондин, кажется, впервые себе не врёт, то ли сил в себе не находит, то ли от опустошённости, — но у нас остались мечты. — мечты? — старший не сдерживает низкий хохот, откидываясь на мягкую обивку, — они не всегда осуществимы, а если и так, то кто-то должен жертвовать чужим счастьем в угоду своих собственных. — к чему Вы клоните? — никто не в состоянии обрести успех без неизбежности жертв, — Диджей разводит руками, объясняя, — кто-то бросает, а кто-то оказывается брошенным. он смотрит на Солнце. — я думаю ты догадался, кем являешься в данный момент? — что? н-нет, они не могли меня бросить, нет, — Солнце слабо машет головой, — ..это всё не правда. они вернуться за мной, да, они обязательно вернутся. — из этого города ещё никто не сбегал. — нет-нет, такого не бывает, чтобы никто. а как же?.. — ты правда думаешь, что я дал ему так просто уйти? (ведь тело Глэмрока Фредди так и до сих пор не нашли, а разложившаяся туша продолжает покоится в сточных каналах, оставив после себя лишь тусклый шлейф рубиновых слёз и запаха медной пули в черепе на границе штатов). — тебя продали. перед глазами Солнца проносятся засохшие лепестки жёлтой бегонии в пьезокварцовой вазе с нефильтрованной водой из-под крана, мнимые прикосновения Луны перед вечным прощанием и стеклянный взгляд Монти, устремлённый в неизбежную пропасть и потухшими огоньками звёзд; под его кожу запускают стаю дельфинов, что разбиваются об выглаженные камни, царапают плавники об вросшие минералы капилляров, неотвратимо тонут к затопленным суднам и опускаются на дно Марианской Впадины. с Солнца срывают всю оспу веснушек и выбрасывают невидимые родинки вместе с одеждой, разрезают еле функционирующий (пока что) труп ладонями, а десятки грубых рук толкают на пыльный ковёр, чтобы просунуть пальцы меж хрупких костей (и не только это), раздвинуть в стороны, сжимая изувеченное сердце — надавливают остриём ногтей, отклеивают все детские пластыри со спутниками земли и топчут (уже не) девственные колокольчики, нераспустившиеся одуванчики и испорченные ромашки; они кидают белые, сгнившие в похоти и жажде лилии на заплаканные опухшие веки, прокусывают запястья лишь для того, чтобы все золотые рыбки вынырнули наружу и нажимают на спусковой крючок прямо перед виском, и до Солнца наконец доходят рваные стоны и животные выдохи. его выпирающие косточки бёдер крошатся сахаром от ритмичных толчков, а изодранные коленки блестят от разъедающей слюны. он закатывает подрагивающие васильковые радужки назад от цепкой хватки меж его пшеничных прядей, чтобы посмотреть как вырывают все его кометы и сгоревшие галактики вселенных светлых волн на волосах, слизывают аромат ванили с топлёным молоком, оставляют после себя кислотные ожоги, пожары нефритовых лесов между разведённых ног и одаривают новыми кровоточащими шрамами; блондина окутывают бардовым бисером ожерелья на неподвижном кадыке острыми поцелуями-засосами, распугивают мутные нейроны клеток его души, бесцеремонно и нагло врываются туда, куда было нельзя никому, куда-то вовнутрь, куда-то в сокровенное, куда-то в л и ч н о е. на него наваливаются всем весом, избивают жадными губами, разрывают тело и калечат сожженное нутро, ковыряются во всех заживших рубцах, чтобы создать новые, более глубокие и ёмкие. Солнце ощущает, как трещит по швам, как из него вытаскивают все красные нити, что он так усердно завязывал узелком на каждой своей боли, задыхается в звенящем шуме в ушах и немых хрипах мольбы о помощи. и последнее, что Солнце слышит перед тем, как его забудут окончательно и он сгинет в кружеве ненужности, так это окончательный треск сапфиров и хрусталя (наверное, это и есть звук разбитого сердца?) — Солнце. — ты заберёшь меня отсюда? — приглушённо всхлипывает Солнце в телефонную трубку. — я обязательно заберу тебя, — Луна шипит через плотно стиснутые зубы в общей камере. — когда ты вернёшься за мной? — скоро. — ..когда ты вернёшься за мной? — юношеский голос подрагивает от размазанных жемчужин крови по бёдрам. — скоро. — ты заберёшь меня сегодня? — он улавливает блеск спермы у себя на лице от неоновой ленты света в разбитом зеркале. — да. но Солнце ему больше не верит. ведь за ним так и никто не вернётся. в запечатанном янтаре Затмения читается полное безразличие, но младший не в состоянии уловить открытую ложь, словно распахнутую книгу, ведь перед ним лишь слепая пелена слёз, смешанная с чёрной тушью, въевшейся на щеках. он осторожно проводит ладонью, скрытой за белым шёлком по костлявым плечам, чтобы наконец продолжить: — с самого начала это было глупой затеей, — (не)утешительно обвивает словами Солнце, заставляя задохнуться окончательно, — они из тех, кто пойдут по головам ради достижения своей цели. — tu me fais mal. Затмение скрывает лживую улыбку за атласом сивых лент. — я знаю, mon amour. Солнце встречает холод распахнутых дверей дома, сумеречная тишина заползает под порванную рубашку, а вместо тёплых родительских объятий в него врезаются штыки осудительного взгляда и оглушающее «мы знали, что ты вернёшься». он закидывал в свои карманы детские грёзы и юношеский максимализм в рюкзак, сбегал оттуда по ржавым стёклам, оставляя босые следы коралловых волн позади себя, сбегал по провисшим половицам из-за сырости, оставляя занозы в коже, сбегал по плавящемуся асфальту, оставляя лоскуты невысказанных обид и ядовитой ненависти, и всё только ради того, чтобы развернуться назад. — с возвращением, Солнце. // — с пробуждением. нервные импульсы взрываются под венами, расползаются сплетением паутины некроза по кончикам пальцев и ныряют вглубь слизистой оболочки органов; здесь прохладно и слишком ярко, отчего Луна еле прищуривается налитыми ртутью веками. — Вы находитесь в отделении хирургии, — голос у медсестры мягкий, слегка бархатистый, совсем молодой, даже девичий, — у Вас были сожжены все кровеносные сосуды из-за начала заражения, поэтому было необходимо провести операцию по.. он выпускает прерывистый вздох из осевших сгустков инъекции морфия в своих лёгких. — мы можем передать информацию о Вашем состоянии близким людям, — она разливается в весенней улыбке, не решаясь договорить, — можете сказать контактные данные Вашего окружения, чтобы они смогли посетить Вас? — он не придёт, — Луна чувствует, как у него начинает щипать кончик носа, а в глазах завядают подснежники, — он больше не придёт. когда Солнце последний раз смотрит на Луну и второй видит в его глазах отражение мёртвого озера, не потому что вода там солёная, а потому что рыбы там все подохли и выбросились на берег, он понимает, что это конец. ведь вечное лето больше никогда не наступит.