Tes mains

      Арсению двадцать пять. В девятнадцать лет он поступил в ВГИК на факультет актерского искусства в Москве, отучился четыре года, а после решил перебраться в Петербург. Жил на Новоизмайловском проспекте, но позже родители решили подарить ему дорогую квартиру, что безумно удивило его, и на самом деле, по сей день удивляет. Именно поэтому сейчас он обитает в Московском районе. Ехать до Невского от силы шестнадцать минут без пересадок, что очень Попова устраивало.       Метро ему нравилось. Он любил сесть в начале или конце вагона, слегка нагло пытаясь заглянуть в окошко соседнего. Любил при этом слушать скачанные мелодии фортепиано на телефон, с эффектом дождя на фоне. Это расслабляло его.       И дождь ему нравился. Очень. Вот в Питере это не было редкостью. А в студенческие годы – в Москве, он часто выходил на улицу в одних свободных шортах и футболке, когда лило совсем как из ведра впервые за долгое время. Прыгал, кричал что-то, бегал по серому асфальту, пытаясь раскрасить его яркой акварелью своих юношеских эмоций. Именно в такие счастливые моменты Арсений забывал о том, что она легко смывается водой, и что дождь – это вода. В этом и был для него весь смысл таких сумасшедших прогулок.       Арсению нравилась сирень. Не только то, как она выглядит, но и ее чудесный, как ему кажется, запах, который вдохновлял каждую вторую половину мая не сдаваться. Особенно в школе. «Дотерпим последние деньки и наконец-то наступят летние каникулы!» – думал он каждый учебный год, который подходил к концу.       Он каждый четверг ездил на Невский проспект не для того, чтобы в очередной раз насладиться красотой достопримечательностей Петербурга, а для того, чтобы посетить концерт пианиста Антона Шастуна в Петрекирхе, который за пару месяцев буквально въелся в сердце мужчины. Точнее, не сам парень, а его руки. То, как он играл, сводило Попова с ума, в хорошем смысле.       Один раз он приехал туда раньше, чем нужно было, просто потому что работа и остальные повседневные проблемы его через чур утомили. Хотелось отвлечься, отдохнуть. Хотелось наконец вдохнуть свежего воздуха после бытового удушья, которое так приелось к нему за последние полтора года. Да он просто соскучился по его рукам, соскучился по приятному живому звуку клавиш за эту неделю. И пришел. Раньше на минут сорок, кажется, он уже не помнит. Это было где-то месяц-полтора назад. Он зашел в зал с высокими потолками, в английском стиле. Совсем никого не было. Большая сцена, посередине темно-коричневое, лакированное фортепиано, которое дожидается начала концерта. Арсений тогда сел в первый ряд и прикрыл глаза, ощущая как по телу разливается приятная слабость. От осознания, что кто-то видит выступление настолько близко, его под дых ударила какая-то непонятная печаль, ведь сам он обычно сидит в ряду седьмом или восьмом, это уже какой билет он успеет ухватить, но он не решился углубляться в это неприятное чувство с головой. Открыв глаза, он всматривался в музыкальный инструмент и вспоминал то, как наигрывал какие-то тоскливые сымпровизированные им же мелодии в университете, где они репетировали постановки. Там находилось фортепиано, которое уже тогда мужчину очень интересовало.       Услышав чужие шаги, он, отмерев, увидел парня, который выходил из-за кулис сцены. Черные брюки, белая, чуть свободная рубашка с закатанными до локтей рукавами и расстегнутыми двумя верхними пуговками и светлые, русые, слегка взъерошенные волосы. Тот самый Шастун, собственной персоной. Попов ахуел, конечно, знатно.       — Простите? — только и произнес пианист. — Вам нельзя здесь находиться.       — Я на концерт, — отвечает Арсений, приоткрыв от удивления рот.       Музыкант усмехается.       — Концерт начнется через... — он смотрит на наручные черные часы, которые обвивали его левую руку. — Через час, тридцать шесть минут, — уточняет время он. — Мне кажется, вы не вовремя.       — Извините, я просто... — брюнет неловко встает, вздыхая. — Хотел побыть здесь немного. Один.       — Получается, я нарушил вашу чудесную идиллию, — парень облизывает губы и чуть ухмыляется, опустив взор в пол, а после вновь поднял взгляд на него, всматриваясь, изучая. — Ладно, можете остаться, я не буду ставить охрану в известность, — он легко кивнул головой и подошел к фортепиано. — Я хотел отрепетировать некоторые пьесы. И я не люблю, когда меня слушают на репетициях, — твердо признается он, когда сел за инструмент.       — Я... могу уйти, правда. Можете не переживать об этом.       — Не нужно, — уже улыбается он, кинув взгляд на Попова. — Сделаю исключение.       Тогда Антона слышал лишь Арсений. Попов представлял, что он играет для него, а не просто готовиться к предстоящему выступлению. Лишь для него. Мужчина наблюдал за плавными движениями длинных пальцев, которые творили нечто прекрасное в его представлении. Когда-то его спросили: что он сказал бы человеку, переживающему душевную пустоту? Он ответил, что нужно продолжать сполна ее проживать. Пока не почувствуешь силы встать и сделать. Ответил, что не нужно заставлять себя быть счастливым, будучи несчастным, не нужно примеривать на себя бесконечные советы вроде «соберись и заставь себя что-то делать», «пока ты плачешь, твое счастье уходит», «время не мечтать, а действовать», и тому подобное. Арсений сказал, что еще опаснее сравнивать себя с теми, кто якобы крепче, сильнее или успешнее. У каждого своя скорость жизни. Мужчина всегда помнил, что несмотря на то, что он может быть на дне, наверху все еще светит солнце. Помнил, что каждый четверг к восьми вечера он каждый раз едет на Невский и слушает игру Антона Шастуна. И каждый раз становится легче.

все начинается со взгляда,

со случайного прикосновения

и разговора о вечном

вы цепляете друг друга случайно,

не думая о расстоянии, о последствиях

так и влюбляются в людей,

так и влюбляются в души