Шестикрылый серафим

И он к устам моим приник, И вырвал грешный мой язык.

Он остался один посреди пустыни. С ним не было ни верных последователей, отвёрзших сердца Бездне, ни войдлингов, его верных гончих и неподкупных сторожей. Мальзахар не помнил, как и зачем пришёл сюда. Тьма скрадывала его следы. Исколотое звёздами небо пожирало горизонт, и Великая Сай съеживалась под его натиском. Тысячи лет она хранила в себе останки рухнувших цивилизаций, но оказалась бессильна перед Бездной. Она пришла из пустоты между звёзд, просочилась через дыры зрачков, и мир снаружи исчез, как бывало ночью и будет в самом конце. Она шелестела. Шептала. Она жила внутри его головы, и от неё невозможно было уйти даже на край света. "Покорись". Приказ вызвал неприятный зуд под черепом. Будто не до конца сросшиеся кости тёрлись друг о друга. "Разве я уже не ваш?" Бездна оставалась безответна. Она была полновластным хозяином его сознания, разбитого и склеенного ей изнутри, но ей было этого мало. Ей всегда будет мало. Она была ненасытнее вастайской шлюхи, а у Мальзахара не осталось того, что он мог ей отдать. Он захотел выломать прутья грудной клетки и сжимать ладонями сердце, пока его неумолчное биение не утихнет. Но оно продолжало биться в горле, пульсация отдавалась в кончики пальцев, будто сердец было много. По зыбкой поверхности сознания мелькали тени. Они пронизывали его насквозь, они были рыбами, чьи силуэты двигались по дну океана, под колоссальной толщей воды, сквозь которую едва пробивался свет. Это были не его мысли. Мальзахар в своих странствиях никогда не добирался до побережья. Бездна тысячи лет поглощала людские сознания. Она строила свои невиданные миры, пропустив через чрево людскую память. Там, на дне, коралловыми рифами возвышались башни из плоти. Обнажённые тела всех погибших и поглощённых срослись в чудовищное подобие города. Он был пуст – ступни обитателей были брусчаткой, их лишённые век глаза заполняли оконные рамы. Сила, превосходящая тысячи лет людской цивилизации, волокла Мальзахара по улицам, он отчаянно пытался остановиться, зацепившись за собственную память, но она больше не принадлежала ему. Он не мог вспомнить даже лица своей матери. Бездна милосердно отняла его, такое, каким оно было в последние дни, обезображенное болезнью, но она не умела удовлетворяться малым. Из пустоты между домами соткались существа. Это были не звери и не птицы, но образы, вытянутые из его сознания чужим жадным разумом. По их атласным шкурам пробегали фиолетовые сполохи. Создания выбрасывали из своих тел и тянули к пророку бесчисленные языки. Шершавые, гладкие, влажные, скрипучие, они приникли к его коже, прощупывая толщину мышц и силу сердцебиения, гулко отдававшегося в сонной артерии. Они изучали. Они не спрашивали дозволения. Безглазая клубящаяся масса навалилась на грудь Мальзахара, проверяя упругость рёбер. Она давила, равномерно и безучастно, будто пески, поглотившие последних из вознёсшихся. Стало трудно дышать. Вдохи застревали в горле, не в силах протиснуться в сдавленную грудь. Мальзахар попытался вырваться, но Бездна не пускала. Её челюсти сомкнулись на его теле, и пророк заметался, выворачивая из дёсен зубы, пронзившие его плоть. Неторопливо и обстоятельно Бездна заполняла его тело, не довольствуясь разумом. Она шептала. Она кричала во всё горло – если бы только у неё был рот: "Ты не будешь один. Больше никогда не будешь один". Бездна выпустила из себя тугой, настойчивый отросток, втолкнула в рот своего пророка, до крови раздирая уголки губ, и прикрепило что-то к своду гортани. Оно начало расти, как песчинка, омываемая выделениями жемчужницы, а мир – гаснуть. Одна за другой тухли звёзды, Бездна обволакивала их пустотой и затягивала в себя. Чудовищный яйцеклад, хозяйничавший в горле, с влажным хлюпаньем втянулся обратно в массу плоти. Мальзахар не мог дышать. Пальцы беспомощно заскребли по земле, песчинки забивались под ногти, неподъёмная тяжесть, давившая на его грудь, таяла, сменившись холодом ночного воздуха. Пророк карабкался прочь из кошмарного видения – но то, чужое, закупорившее его горло, никуда не делось. Исчезла разница между тем, закрыты или открыты его глаза, он и сам этого не понимал – вокруг была только чернота. А потом в неё вплелись прикосновения, слишком болезненные для того, чтобы быть продолжением видения. Кто-то грубо обхватил его попрёк туловища и приподнял над землёй, так, что мыски едва касались песка. Сквозь его шорох прорезался набросок голоса, сотканный не из памяти и не из естественных звуков пустыни. – Дыши. Что-то надавило ему под рёбрами, раз, другой, проминая до синяков. Висок обожгло рычание: – Я не собирался резать тебе глотку. Кулак ещё раз врезался ему в живот – и Мальзахар хрипло, с надрывом, закашлялся, выталкивая из себя нечто маленькое и округлое. Почти беззвучно оно упало на песок, и он бы свалился следом, если бы его не поддержали чужие руки. Жадно глотая воздух, Мальзахар запрокинул голову, вглядываясь не в звезды, но в пустоту между звёзд. Лицо его оказалось совсем молодым, не дашь и тридцати. Только глаза, тёмные с сиреневыми проблесками, изрезанные морщинками и тенями в уголках, были старыми. Будто пророк не просто увидел, но прожил все дни мира до самого его конца. Кассадин сложно было представить, как этой твари удалось добраться сюда. Вокруг не было ничего, кроме морщинящейся дюнами пустоши, из-под которых кое-где обломанными зубами торчали останки стен. Похоже, когда-то здесь был город, но время и ветра стирали его, пока он не исчез из памяти и с карт. В места наподобие этого приходят для того, чтобы побыть в одиночестве. Или умереть, и чаще всего второе неотступно следует за первым. У Мальзахара не было с собой даже воды. Никакого оружия, никаких вещей, кроме пыльной хламиды, служившей ему одеянием. С отвращением, будто отбрасывая от себя ядовитую гадину, Кассадин швырнул его на песок. – Ты? – выдохнул Мальзахар. В голосе пророка не было и намёка на узнавание, и всё-таки он будто откуда-то знал о Кассадине. Неподвижный взгляд был обращен внутрь себя, и это было жутко. Слишком хорошо скиталец Бездны знал, какое зло пророк приютил в собственном разуме. – Ты знаешь пустыню. Ты – Кассадин. Ты пришёл убить меня, – в голосе Мальзахара не было ни страха, ни насмешки. Только растерянность и – быть может, послышалось? – надежда. Он поднялся на четвереньки, зашарил вокруг себя и нащупал что-то, что не могло быть оружием. Какая-то безделица, бусина с вырезанными на ней узорами, такие нашивают на старые платья, чтобы придать нищете видимость благополучия. – Тебе не стоит медлить. Им не нравится, когда у них забирают что-то, что принадлежит им, – голос Мальзахара стал тусклым. Пророк уходил внутрь себя. Сжав в кулаке свою безделушку, он кое-как поднялся на ноги. – Здесь никого не было, кроме тебя, – нельзя было начинать разговор. Но на протяжении долгих недель единственным собеседником Кассадина была Великая Сай, он истосковался по человеческой речи – и угодил в ловушку. – Ты валялся на песке и хватался за горло, эта дрянь закупорила дыхательные пути. Мне следовало добить тебя из милосердия. – Но ты этого не сделал, – взгляд Мальзахара казался расфокусированным. Так бывает грудных детей, ещё не научившихся отделять себя от мира. – Ты хочешь меня понять. Но боишься этого, – пророк не злорадствовал – констатировал. – Если поймёшь – будешь в шаге от прощения. Простив – лишишься смысла жизни. Пророк не мог этого знать. И всё-таки откуда-то знал. Говорили, до того, как Бездна заглянула ему в глаза на руинах Икатии, он был провидцем. Чем дальше Кассадин тянул, тем сильнее давала трещину его уверенность. Скрипнули до боли стиснутые зубы. Он так долго шёл к этому дню и не позволит Мальзахару всё испортить. – Из-за тебя погибла моя семья! – прорычал Кассадин, распаляя себя. – Из-за Великой Сай каждый год гибнут сотни людей. Отчего ты не отправишься мстить ей? Ответа не последовало – кулак скитальца с хрустом врезался в лицо Мальзахара. Капюшон слетел с головы пророка, на лицо упали неровно обкромсанные, совершенно седые волосы. Он покачнулся, и в этот миг Кассадин особенно остро ощутил, что на много дней пути вокруг не было ни единого разумного существа – оставляя за скобками разумность поклонения Бездне. Но Кассадин уже не мог остановиться. Перед глазами побелело, ярость клокотала в горле калёным полуденным маревом, требуя выхода. Он ударил снова. Насколько проще было бы, если Мальзахар сопротивлялся! Каким наслаждением было бы стереть ухмылку с его лица! Но пророк оставался безучастным, что ещё больше выводило из себя. Розовая слюна текла по его подбородку, капала на воротник. Мальзахар медленно, с натугой сглотнул кровь. Сплёвывать её было бы расточительством. Взгляд его оставался пустым, как окна покинутого дома. Кассадина выворачивало от этого страшного смирения. Живые существа не ведут себя так. Они борются до конца, выгрызают зубами право на существование. Пророк даже не поднял рук, чтобы защититься, будто вовсе забыл, что они у него есть. Ещё один удар, способный свалить человека вдвое крупнее, и Мальзахар, конечно, упал, даже не попытавшись смягчить приземление. Кассадин отметил мельком, до чего же он тощий, свободная одежда висела на нем мешком. Мальзахар так и разжал кулака. Кассадина преследовало отвратительное чувство, будто он пинает бездомного пса, насколько обессиленного, что тот забыл, что у него есть клыки. – Почему не сопротивляешься? – затрещала ткань – Кассадин вздёрнул пророка за грудки и приблизил лицо к своему. Мальзахара не держали ноги: было понятно, что если отпустить его сейчас, он упадёт. Он молчал и отворачивал лицо, и сквозь алую пелену злобы до Кассадина дошло – ему неприятно. Маска создания Бездны, приросшая к лицу, вызывает у него отторжение. "Лицемерная тварь". Новый удар. И ещё. И ещё. Голова пророка болталась из стороны в сторону, он закашлялся, захлёбываясь кровью. Брызги попали на стёкла маски. Кассадин дёрнул меч из ножен. – Твоя дочь жива, – прошептал Мальзахар. Лезвие замерло в миллиметре от горла пророка. Тот по-прежнему не делал попыток защититься. И не моргал. Кажется, просто забыл, что так можно. Глаза у него слезились, один начал заплывать. – Ложь! Клинок прижался к коже вплотную. Мальзахар сглотнул. Лезвие царапнуло кадык. Когда Кассадин нашёл пророка, он готов был вскрыть ему трахею, чтобы не дать задохнуться. На этот раз он хотел убивать. Одно короткое движение – и всё будет кончено. Но Кассадин не мог его совершить. Что-то в нём противилось тому, чтобы провести клинком по горлу пророка, рассекая сосуды и плоть, слушая отвратительные булькающие звуки, наблюдать, как стекленеют глаза, становятся мёртвыми, как всё в этой пустыне на много дней окрест, и на пересохшие роговицы налипают песчинки. Мальзахар мелко дрожал. У него задралась рубашка, обнажая впалый живот. Было понятно, что он давно ничего не ел. И что ему больно, но эту боль глушит что-то, въевшееся в его разум, бесчувственное и безжалостное. Когда-то Кассадин помогал тем, кого звала Великая Сай, пережить её жестокие объятья. Когда-то в его жизни было что-то кроме мести. Это было очень давно. – Если бы у меня была дочь, я бы хотел отыскать её прежде, чем наступит конец, – подал голос пророк. В его безжизненном тоне прорезался новый оттенок. Грусть. – Хочешь сказать, ты сам его устроишь. – Не я управляю волей Бездны. Я лишь пророк её. Мальзахар моргнул. Замаранные Бездной глаза стали невыносимо человеческими, и Кассадину захотелось ударить его снова. Захотелось, чтобы эти глаза, в которых он отчаянно желал увидеть – и не находил зла – закрылись навсегда. Ныли костяшки пальцев. Бледная полоса разгоралась над горизонтом, и рождалось в груди почти забытое чувство, такое хрупкое под безжалостным небом пустыни. Кассадин боялся выпускать его наружу. И бросил меч в ножны. Отсюда и до края света не осталось ничего, кроме песка. Он ждал, что пророк солжёт что-то ещё о его дочери. Потянет за ниточку надежды, проросшую из разбитого сердца. Но Мальзахар заговорил о другом. Глаза его загорелись лихорадочным блеском. Ему необходимо было говорить, и он говорил, глотая кровь, будто желая заглушить что-то внутри себя. – Ты узнаешь это место, странник? Здесь нет сокровищ, кроме тех безделушек, которыми когда-то торговали мои родители. Когда-то здесь был город, но его забрала не Бездна, а пустыня. Мальзахар раскрыл пальцы. Бусинка поблескивала у него на ладони. – Предлагаешь тебя пожалеть? – с отвращением сплюнул Кассадин. Мальзахар медленно покачал головой. Капли крови срывались с разбитых губ и скатывались бусинками на песке. – Отсутствие жалости помогло тебе выжить. Но достаточно ли его, чтобы жить? На этот раз не ответил Кассадин. Он отшвырнул пророка от себя, и тот покатился по земле. Песок царапал голый живот, оставляя на нём розовые полосы. – Я так давно не чувствовал ничего, кроме Бездны, – шептал Мальзахар, не ожидая, что Кассадин услышит. Он уже знал, что тот уйдёт. "Пустыня заберёт его. Он не заслужил лёгкой смерти", – твердил себе Кассадин. Длинная рассветная тень тянулась к пророку, пока не оборвалась, оставляя того беззащитным перед разгорающимся днём. Скиталец уходил, но дыра в груди, стянутая было намёткой надежды, не спешила затягиваться. За спиной раздался глухой стук. Кассадин резко обернулся, хватаясь за клинок. Мальзахар лежал ничком, нелепо вывернув руку. Похоже, у него не хватило сил даже на то, чтобы свернуться клубком. Несколько секунд Кассадин стоял неподвижно, до побелевших костяшек сжимая рукоять меча и пытаясь отыскать в душе следы той ненависти, что горела в нём всего несколько минут назад. Затем грязно выругался, вернулся назад и опустился перед пророком на колени. Сейчас, в утреннем свете, стало видно, насколько сильно он избил Мальзахара. Правый глаз окончательно заплыл, губы кровоточили, на них налип песок, будто, следуя старому шуримскому проклятию, пророк ел землю. Грудь у него слабо поднималась и опускалась. Если бы не это движение, его можно было принять за мертвеца. "И поделом", – подумал Кассадин без прежнего ожесточения, ощупывая разбитый нос. Хрящи под пальцами казались мягкими и легко смещались. Резким движением он вправил их на место. Мальзахар застонал. Глазные яблоки под опухшими веками беспокойно задвигались. Кассадин видел людей, умерших от жажды и зноя – эта смерть была одной из самых страшных. Он поднял пророка на руки. Тот почти ничего не весил, сил в нём оставалось только на то, чтобы дышать и видеть страшные сны. Мальзахар стоял на коленях под полуденным небом. Над ним возвышалось человекообразное существо с отвратительными отростками у рта. Солнце пылало над его головой ослепительным нимбом, на него было больно смотреть, но пророк не отводил взгляда. Ему необходимо было знать. – Ты человек? – в его крике было столько отчаяния, что он прорвался наружу, прошёл судорогой по позвоночнику. Пророк горел. Зыбким маревом над полуденной землёй он видел волны жара, поднимающиеся от его тела. Он засучил ногами, пытаясь сбросить его с себя, застонал – и ощутил на губах металлический привкус. – Пей. Мальзахар подчинился – он слишком привык следовать воле, звучащей внутри его головы. Вода пролилась в пересохшее горло, тёплая, солоноватая, и пророк осознал, что на этот раз голос прозвучал снаружи. Веки были очень тяжёлые, одно – вовсе неподъёмное. С трудом Мальзахар открыл левый глаз. На фоне вечернего акварельного неба темнело хмурое, вполне человеческое лицо уроженца Шуримы с глубокими морщинами в уголках тёмных глаз – их обладатель привык часто бывать на солнце. Пророк попытался что-то сказать, но с опухших губ сорвалось лишь сипение. Было очень тихо. Среди дюн сонно лопотали сверчки, потрескивало пламя в костре. С тех пор, как мир погас для него, прошло не меньше полусуток. Над безлюдьем Великой Сай тихо звенели крупные южные звёзды. Их было так много, что они не оставляли пространства для пустоты. Мальзахар завороженно глядел на них, и что-то мучительно живое билось у него в груди. Ему было больно – до сознания начала доходить та боль, которой наградил его пустынный скиталец. Вслед за болью пришло воспоминание о важном, и пророк беспокойно заворочался, зашарил по заскорузлому от крови воротнику. – Что, ищешь, не выросли ли щупальца? – подал голос Кассадин. Тон его был насмешливым, в нём едва ли не остались следы прежней злобы. Он вытащил что-то из кармана и накрыл руку Мальзахара своей. Пророк долго, со всхлипом выдохнул. Резная бусинка легла в его ладонь. Она выпала из ослабевших пальцев пророка, когда тот потерял сознание. Кассадин и сам не знал, зачем её подобрал. И раз уж на то пошло – зачем подобрал Мальзахара, отнёс в свой лагерь и несколько часов оберегал от хищников и палящего солнца. У него было время подумать. Да, не дав пророку задохнуться, Кассадин невольно принял ответственность за его жизнь, но дело было не только в этом. Может быть, он просто устал ненавидеть. – Спасибо, – откликаясь на его мысли, тихо произнёс Мальзахар. Он баюкал свою безделушку, как живое существо. Кассадин отвернулся. Было в этом движении что-то интимное, не предназначенное для чужих глаз. Мальзахар поднял на него взгляд. Лиловые искорки вокруг значков погасли. – Почему ты не сопротивлялся? – негромко спросил Кассадин, наблюдая за пламенем. – Бездна бы не остановилась, – с жуткой простотой отозвался Мальзахар. Кассадин искоса поглядел на него и склонился над вещевым мешком. Узнав в ближайшей деревушке, что пророк Бездны отправился в сердце пустыни, он слишком торопился его нагнать, и припасов было в обрез. Фляга с водой, немного сушеных фруктов. Он кинул пару ломтиков Мальзахару – тот неловко попытался их схватить – и уронил на песок. Кассадин сокрушённо покачал головой. «Не кормить же его с рук, в самом деле». – Ты не выживешь здесь один. – Я не бываю один. Никогда, – пророк подставил лицо звёздам. В их бледном свете его седые волосы отливали серебром, а кровоподтёки казались чёрными. – И всё-таки ты одинок, – подняв, Кассадин отряхну от песка сушёные фрукты, подвинулся к пророку и вложил их ему в ладонь. – Как и ты. Они замолчали. Невысказанные слова повисли в воздухе. "Больше нет". Великая Сай заполняла пространство от костра до самого горизонта. Сюда приходили умирать и сходить с ума. Но здесь же, в самом сердце пустыни, обрекающей на одиночество, хотелось надеяться, что человеческое – это не пустой звук. "Это недальновидно. Я совершаю ошибку. Но отчего тогда меня не покидает чувство, что я не буду об этом жалеть?" – Если моя дочь действительно жива, помоги мне её отыскать, – Кассадин мог бы потребовать. Но он просил. Мальзахар склонил голову и осторожно, чтобы не растревожить ран, откусил кусочек фрукта. Может быть, он знал наперёд, что Кассадин об этом попросит. – С живыми так много хлопот, правда? – разбитые губы тронула улыбка. Пророк улыбался странно, будто пытаясь припомнить, как нужно правильно. Чёрные глаза в окружении глубоких теней смотрели прямо на Кассадина. И с неожиданной ясностью тот понял, что никогда больше у него не поднимется рука на Мальзахара.