Идея пьяного Президента

На самом деле, это было довольно импульсивное решение.

      Кажется, Шлатт в очередной раз на пьяную голову захотел сходить в стрип-клуб, но вот незадача: в его городе нет стрип-клуба. Что ж, с как минимум одной бутылкой крепкого коньяка в крови людям море по колено, и президент Мэнбурга не был исключением. Он уже было хотел пойти буянить и жаловаться прохожим на отсутствие «самого полезного заведения» в городе, по мнению Шлатта, но его оперативно остановил Квакити, не желая позволить упертому барану опозорить не только себя, но и весь Белый Дом.       На следующий день, с жуткого похмелья, он заставил Квакити побегать по строительным бригадам и согласовать его дизайн помещения, уже через неделю стриптиз-клуб был готов. Утенок даже не смел оспорить желание Президента — не только из-за его статуса, но и из-за его губительного для окружающих настроения.       Как полагается «приличным» заведениям, открытие нужно отпраздновать, ведь так? Но, тут стоит очередная преграда — стриптизерш еще надо поискать. О поиске работников, естественно, Шлатт даже не задумывался. А зачем, собственно? У него есть прекрасный вице-президент и главный заместитель, который, по совместительству, являлся его парнем.       — По щучьему велению, по твоему хотению, стрип-клуб готов. Доволен? — измученным, но игривым тоном спросил Квакити. Он слишком устал бегать как белка в колесе, потакая желаниям Шлатта.       — Еще как, спасибо тебе, — Квакити немного опешил от этих слов. Шлатт очень редко кого-то благодарит, предпочитая игнорировать старания человека. — Что бы я без тебя делал, Утенок. Открытие, я надеюсь, не завтра?       — Вообще нет, пока ищут персонал. А что, ты же так хотел открытия?       — Замечательно. Не хочешь его опробовать? Так скажем, проверить функционал, а? — с легкой ухмылкой предложил Шлатт.       — Что ты имеешь… — Квакити затих, осознавая предложение Шлатта. Ему понадобилось время, дабы его обдумать. — Тебе мало меня в роли вице-президента, теперь я еще и стриптизером буду? — усмехнулся Квакити.       — Помнится, ты говорил что у тебя был опыт в танцах, это ведь не должно быть большой проблемой? — в голове Шлатта всплыло воспоминание, когда Квакити за чем-то потянулся, неосознанно демонстрируя свою изумительную гибкость. После настойчивых расспросов старшего он все-таки раскололся. Кто ж знал, что именно сейчас ему это обернется боком? Конечно, скорее задом, но он не был против.       — Даже если так… А вдруг нас заметят? У тебя и так-то репутация не блестит, — Квакити был близок к тому, чтобы согласиться, но гложущие сомнение и неуверенность внутри не давало ему это сделать. — Да и я давно этим не занимался…       — Во-первых, не забывай кто я, если я захочу, то поставлю раком каждого госслужащего, но нам очень повезло, что раком я поставлю именно тебя, сладкий… — от этой ублюдской ухмылки Квакити хотел было его шутливо ударить, или даже придушить, но что-то ему не позволило.       — Так, прекращай, мы на рабочем месте, — одернул его Квакити, но это все равно не помогло.       —…А во-вторых, ты прекрасен во всех образах, — продолжал гнуть свою линию Шлатт, — Пожалуйста, Утенок, тебе понравится, я обещаю, — Шлатт приглашает Квакити присоединиться к нему, сидящему на диване, подзывая одной рукой сесть рядом.       — Только скажи честно… — Квакити уже было согласился, от Шлатта также очень редко можно было услышать просьбу, а не приказ. — Ты специально приказал построить этот клуб? Лишь для этого?       — Допустим так, разве ты не рад? Целый, мать его, стрип-клуб, только для нас. Тряхнешь стариной для своего президента? — Шлатт не мог не подъебать Квакити здесь, хоть мексиканец и был младше него, из его рассказа в прошлом, он занимался этим достаточно давно.       — Придурок… — Квакити легонько стукнул Шлатта по плечу, от чего тот раскатился в мягком и низком смехе.

***

      Не составило труда наказать охране никого не пускать в новопостроенный клуб — вечер только для них двоих, ни одна живая душа не имела права помешать им. Намного больших усилий будет стоить сдерживать себя, и не наброситься на бедного Утенка при одном лишь взгляде на него. Шлатту до последнего не раскрывали секреты предстоящего вечера. Он чувствовал себя ребенком, который отчаянно пытается выпытать у родителей хоть какую-то информацию о том, что скрывается за яркой оберткой подарка, лежащего под новогодней елкой.

А вот и подарок…

      Внимание Шлатта привлекло выключение основного освещения в зале. Вместо этого загорелись светильники, встроенные в стеклянный пол подиума. Металлический шест игриво поблескивал в приглушенных лучах маленьких лампочек. Шест и сцена были только одни, видимо, комната предназначалась для частных вечеринок с VIP гостями. Бордовые стены с броскими и пошлыми картинами ушли в тень, переключая все внимание на центр небольшого помещения.       Теперь Шлатт рассматривал далеко не работу дизайнеров, а работу его Утенка, и, непосредственно, его собственной персоной. Шлатт уже входил в комнату с небольшим напряжением в штанах — чего он только не напридумал в своей больной фантазии. Впервые за долгое время он решил повременить с алкоголем, уж очень хотел запомнить все в мельчайших деталях. Он ожидал много от Квакити, но это…       Миниатюрный смуглый брюнет подозрительно уверенной, но от того не менее изящной походкой на каблуках вышел на небольшую сцену, рассчитанную на одного танцора. Сразу же Шлатту бросился в глаза его пиджак и рубашка на младшем — теперь понятно, почему Квакити так долго рылся в гардеробе с утра пораньше.       В его вещах Квакити буквально утопает. Посмотрев со стороны, можно было назвать его образ на верхней части тела нелепым и детским, словно ребенок надел офисный костюм своего отца. Черный, строгий президентский пиджак был накинут на плечи, под которым скрывалась громадная белая рубашка. Нижние края одежды болтались где-то на половине бедер, пряча за собой все самое интересное. Но, если перевести взгляд немного ниже…       Ало-красные каблуки звонко, но неторопливо цокали по подиуму. Слишком, черт бы их побрал, прекрасные ноги и часть бедер были заточены в черные капроновые чулки в сеточку. По бокам были видны черные ремешки, но нижний край рубашки скрывал то, к чему они были прикреплены.       Шлатт каждый день поражался идеальной фигурой своего парня: изящные подтянутые бедра, нежная грудь и плавный изгиб от талии к бедрам. Каждый раз, когда он видел хоть что-то из вышеперечисленного, он корил себя за мысль о том, что если бы мог, прижал бы брюнета к ближайшей поверхности, неважно, вертикальной или горизонтальной, и ебал бы до тех пор, пока голос того не пропадет от нескончаемых, слишком громких и протяжных стонов; пока та честь тела, которую младший невольно засветил не будет исцелована до засосов, плавно меняющих цвет от красного к бордовому, а затем к сине-фиолетовому.       Справится с проблемой постоянного возбуждения Шлатта при одном взгляде на него, Утенку помогала рабочая одежда — благо, по традиции, на работу он являлся именно в ней. А сейчас, младший буквально издевается над силой воли старшего, свободно расхаживая по освещенной сцене в, определенно, самом вызывающем облике, который тот когда-либо видел. И Шлатту это правда дорогого стоит, но справиться ему помогает (или ухудшает положение, он еще не определился) мысль о том, что дальше — больше.       Шлатт мысленно похвалил Квакити за идеально подобранный облик, ведь не так просто обыграть повседневную для них одежду в наряд самого желанного человека на этом гребаном сервере. На этой мысли он встретился с Квакити взглядами, и на самом деле, это было блядски горячо. Красная помада очень подходила к чертам его пухлых губ, подчеркивая каждый изысканный изгиб.       Во время того, как он подходил к пилону, водил бедрами в воздухе в такт музыке. Он изящно поднял руки, скидывая с плеч огромный для него пиджак, который медленно скатился по его лопаткам, крыльям и бедрам, все еще скрытым за тканью, но даже такого прикосновения было достаточно, чтобы по всему телу пробежала легкая дрожь.       Сброшенный пиджак покоился где-то за спиной Квакити, и теперь он остался в одних каблуках, чулках на ремешках и в рубашке слишком большего размера для него. Длинные рукава полностью скрывали руки младшего, как и весь его торс, но яркое освещение со стороны кулис обводило силуэт обнаженного тела, скрытого тонкой белой тканью. На талии проглядывалось что-то черное, похожее на корсет. Шлатт не мог с точностью определить, что это, поэтому ему остается только ждать.       Мексиканец правда давно не занимался этим родом деятельности, но былая гибкость и чувство музыки у него до сих пор остались. Тем более, у него был целый день чтобы подготовить и довести все до идеала. Поэтому ему не составило большого труда вспомнить все самые вызывающие движения, чтобы воплотить желание обоих в жизнь.       Наконец, подойдя к пилону Квакити не удержался от удовольствия лишний раз по-мучать Шлатта, и расстегнул верхние пуговицы на рубашке. После этого воротник рубашки скатился к его плечу, обнажая давно поставленные, незажившие отметины. Даже от предыдущих действий у Шлатта в штанах стало непозволительно тесно, что уж говорить о таком откровенном намеке. На него настигли сомнения, сможет ли он продержаться до конца шоу.       Незадолго до этого, когда Шлатт собирался в Белый Дом, а Квакити метался по дому в поисках доступных атрибутов для предстоящего шоу, они согласовали несколько правил, которые были схожи с реальными правилами стриптиз-клубов, а именно: первое, не прикасаться к себе до окончания шоу; второе, не прикасаться к танцору без разрешения; и третье, дотерпеть до конца представления. С каждым новым озвученным правилом Шлатт понимал, что навряд ли сможет повиноваться хоть одному из них.       Не то, чтобы они редко занимались этим, даже наоборот, практически каждый, на первый взгляд, невинный и нежный поцелуй перерастал в возбуждающе-обжигающий, отчего конец некоторых рабочих дней сводился к грохоту заднего бортика их общей кровати, что с неистовой скоростью бился о сзади стоящую стенку.       Они правда наслаждались друг другом, каждым моментом, проведенным вместе. И не имеет значения, будь это серые будни на работе, обычный завтрак вместе или же простые, но нежные утренние объятия. Шлатт восхищен всем, что было связано с его Утенком. То, как он выполняет повседневные действия, да даже когда мирно сидит в президентском кабинете — он просто не мог им налюбоваться, не мог отвести взгляд.       Что уж говорить о том, когда Квакити, подходя к пилону вплотную, обхватывает металлическую поверхность на уровне чуть выше его головы, и проходится вокруг пилона по кругу, демонстративно виляя бедрами. Ягодицы были до сих пор скрыты подолом рубашки, отчего глубоко в груди Шлатта разгорался нестерпимо больших размеров костер.       Правильным решением было выбрать именно белую рубашку — освещение клуба играло с белоснежным оттенком, смешивая итоговый цвет прямо на сетчатке глаза. Рубашка переливалась по мере того, как мексиканец игривой походкой расхаживал вокруг пилона и его силуэт освещали разноцветные прожекторы. Длинный рукав опустился к локтю левой руки из-за того, что Утенок схватился за металл над головой.       Шлатт оторвался от одежды тогда, когда Квакити изогнул левую ногу, становясь симметрично перед пилоном. Он прижался ягодицами к металлической поверхности, и ухватившись за шест над головой теперь обеими руками, принялся медленно опускаться к полу, не забыв по-изящнее выгнуть спину и потереться задом о пилон. Чем ближе он задом приближался к зеркальной поверхности пола, тем шире разводил стройные ноги в разные стороны. Рубашка задернулась ближе к талии, демонстрируя все прелести, что как влитые сидели на нем.       Заключенные в вычурно-вызывающие чулки в сеточку ноги раздвинулись, и теперь можно было детальнее рассмотреть все, что на нем было надето под белой тканью. Черные ремешки были присоединены к специальному поясу для чулок; проглядывались еле заметные черные кружева. Когда он окончательно сел на корточки — как он, черт возьми, делал это на таких высоких каблуках — взгляд Шлатта упал на еще одну очень откровенную вещь. Что-то поблескивало прямо между аппетитных ягодиц младшего. Серебристый камушек наконечника анальной пробки ярко сверкал под прямыми лучами прожектора. Сколько еще тузов в рукаве у этого маленького паршивца?       Квакити просунул руку между ног, прикрывая оголенную промежность. Он слегка повилял тазом, что соприкасается с возвышенной пяткой каблука, и пополз ладонью все выше по паху, туловищу, торсу, заточенному пастельной тканью, приблизился к выточенной ключице, огладил шею и вновь схватился за шест за ним. Медленно поднимаясь, он повернулся спиной к Шлатту и наклонился на прямых ногах, открыто показывая уже не скрытую рубашкой округлую задницу. Одна его рука также держалась за метал, и вторая невесомо блуждала по выставленным напоказ бедрам и ногам.       Все его движения были до ужаса плавными, погружая старшего в еще более глубокий транс. Как жаль, что глаза нельзя закрыть и насладиться музыкой, но с закрытыми глазами нельзя детальнее рассмотреть все те места, что открыто и раскрепощенно демонстрировал этот демоненок с ангельскими крыльями.       Его мягкие ладони скользили по холодной поверхности пилона, когда он сделал пару шагов по оси пилона. Все это время он не отводил взгляда от оголодавших глаз Шлатта. В них явно читался приказ прекратить эти «детские» шалости и перейти к чему-то большему. Но, это лишь подбило его закинуть его левую ногу на вертикальную поверхность, подтянуться на руке и взмыть в воздух.       Находясь над землей, он умело вскарабкался немного выше, и профессиональным переворотом поменял свою ориентацию в пространстве — теперь он висел вверх ногами, скульптурными икрами уцепившись за шест. Смолисто-черные локоны волос забавно свисали из-под краев шапки, и рубашка задралась еще сильнее прежнего — она скомкалась где-то на уровне груди, оголяя подтянутые живот и грудь.       Стройные ноги покрепче ухватились за пилон, после того как он перекинул ногу на другую сторону. Ладонь зацепились за шест, ближе к поверхности подиума, и изящно изогнув бедра и спину, чтобы не задеть чувствительные крылья, прокрутился вокруг оси.       А Квакити-то правда все продумал. Почти. Он слишком хорошо знал Шлатта, но этого все равно не хватило; Президент не резиновый, и сорваться может. Квакити не мог представить, насколько человек может меняться в зависимости от обстоятельств — на деловых переговорах его терпению может позавидовать человек, который следит за сохнущей краской, а теперь… Квакити не успел исполнить и трети того, что он подготовил, как Шлатт не выдерживает и окликивает его.       — Квакити, я больше не могу ждать… — хрипящим, но достаточно громким (музыку еще надо перекричать) голосом произнес Шлатт. Он звучал очень жалобно, ему уже все равно, что еще может вытворить мексиканец. Если он не получит его здесь и сейчас, во всех самых испорченных позах, то он буквально завоет от отчаяния и невыносимой боли в районе паха.       Огонек в глазах Квакити загорелся в разы сильнее: в глубине души он даже не надеялся закончить танец. Шлатт не успел продолжить свои мольбы прекратить этот цирк (раньше он так не думал), как Квакити расплел ноги вокруг пилона и легонько оттолкнулся от него, мягко приземляясь на пол за счет крепкой хватки рук на металлической поверхности пилона.              Рот Шлатта немного приоткрылся от этих движений и умений Квакити. Было бы неудобно, если бы он пускал слюни сейчас. Два черных сверкающих глаза смотрели на него с неподдельным вожделением. Шлатту многого стоило не сорваться с места, не вцепиться в эти аппетитные бедра, размазать всю помаду по губам и подбородку, разорвать эту блядскую рубашку в клочья, и жестко выебать Квакити прямо на этом широком диване, если не на самом подиуме.       Квакити с поразительной точностью высчитал мысли старшего, и, не желая быть взятым здесь и сейчас, неторопливой походкой спустился вниз по ступенькам, приближаясь к озверевшему от желания схватить Квакити как есть Шлатту. С каждым шагом он расстегивал по одной пуговице, пока не добрался до последней. Изящным, но резким движением Квакити сорвал с плеч держащуюся на честном слове рубашку.       А вот тут Шлатт правда не был уверен в том, что не пускает слюни при виде истекающего смазкой члена, торчащего вокруг черного пояска на тонкой талии, и пиздецки возбуждающих черных колготок в сетку. Вблизи можно было получше рассмотреть своего парня, что он обожал делать каждый день. Квакити просто наслаждался тем, что на него глазеют с диким желанием присвоить его себе.       — Не прикасаться, — одернул Шлатта Квакити, когда тот потянулся к его оголенным соскам. В голову Утенка засело твердое решение — тянуть до последнего. — Что ж, вы прервали мой номер, сэр. Это наказуемо, знали? — все это время Квакити стоял над Президентом, и только сейчас решил сесть ему на колени.       Устроившись поудобнее, Квакити для опоры положил руки на плечи Шлатта, но когда тот потянулся чтобы обхватить его талию, резко отбросил его руки подальше от его тела. — Ты не расслышал, сладкий? Не прикасаться без разрешения. — Шлатт не любил эти сопливые прозвища в отношениях, такие как «зайчонок», «солнышко», «милый» и так далее. Но когда это произносит его парень в самом шлюховатом образе, который только может представить грязное сознание Президента, он готов наслаждаться этим целую вечность.       Итак, Квакити принялся тереться своей полностью оголенной промежностью о член Шлатта. Между ними было всего два слоя ткани — брюки и боксеры, но для старшего это казалось непреодолимой преградой. Что за придурок вообще установил эти правила? Тот самый придурок, что прямо сейчас гуляет по тонкому лезвию, все чаще соскальзывая в сторону полного контроля Шлатта.       — Вы такой горячий, сэр. — томно прошептал Квакити на ухо Шлатту. Уже сотая волна возбуждения, полная колких ощущений выстрелила в уже колом стоящий член старшего. — М-м-м… Могу я прикоснуться к вашему члену?       — Да, прошу, — низко проскулил Шлатт. Конечно, блять, можно, он ждал этого такое, по ощущениям, бесконечное количество времени.       — Не теряйте самообладание, сэр, потерпите до конца и я вас щедро награжу, — промурлыкал Квакити прямо в ухо старшего, продолжая тереться о его промежность бедрами, создавая недостаточное трение.       Шлатт правда старался терпеть эту пытку над своей силой воли, эти насмешливые танцы, движения, слова — все они были наполнены любовным ехидством и вызовом. К черту все, с него хватит. Кажется, боль от, практически, отсутствия стимуляции и внимания к его члену стала отдаваться в остальное тело, он не мог больше терпеть. Если так будет продолжаться, это превратится в сплошное издевательство.       — С меня хватит, — прорычал Шлатт, хватаясь за ягодицы-… Блять, ощущение его охуительно мягкой и сочной задницы никогда не ощущалось настолько приятно и желанно. Он прижал ее ближе к своему скрытому за тканью члену, и туловище Квакити по инерции упало и прижалось к груди Шлатта. Тот, без лишних промедлений собственнически прижался к алым губам младшего, размазывая краситель по подбородку и очертаниям пухлых губ. Он бессовестно исследовал языком знакомую полость рта своего парня, пока младший полностью отдался ощущениям. Ему это тоже поднадоело.       Средний палец подтянулся к выступающей части анальной пробки и надавил на нее, заставив Утенка вскрикнуть. Но Квакити не растерялся: он принялся расстегивать пуговицы на брюках, получая в ответ довольное мычание. Оттянув боксеры, его взгляду предстал покрасневший, покрытый взбухшими венами, вставший на полную мощность член. Боже, неужели он ждал так долго.       — Шлатт-… Ах! Сэр, что вы делаете? — с гложущим трепетом в груди произнес Квакити. Он наслаждался долгожданными прикосновениями жадных, ненасытных до мягкой плоти рук, что собственнически лапали его ягодицы и бедра, будто в последний раз. Шлатта безусловно радовала ненадобность подготовки перед сексом, Утенок-то не дурак, продумал все до мелочей…       — С огнем играешь, Квакити. Просек способ, как раздраконить меня еще сильнее в таком положении? — с усмешливой угрозой прорычал Шлатт, прижимая его к своей груди еще теснее.       — Никак нет, сэ-э-а-ах! — неожиданно простонал Квакити, когда анальная пробка выскользнула из его дырочки с помощью чужих пальцев. Слишком резко, слишком прекрасно, слишком жадно.       — Подготовился, Утенок? — ухмыльнулся Шлатт. Удивительно, как он еще мог излучать какие-то эмоции после всего. — Не зря, не зря… — с этими словами Шлатт вошел в Квакити сначала на пол длины — видимо, помимо пробки, до начала шоу он растягивал себя где-то в гримерке, он бы на это посмотрел.       — А-ах.! Шлатт~, — простонал младший, наслаждаясь ощущением наполненности глубоко внутри. Все же, маленькая пробка не могла сравниться с членом его парня. Хоть он и не успел соскучиться по этому ощущению, занимались они этим относительно недавно, но ощущалось все в разы сильнее.       Не почувствовав сопротивления, Шлатт продолжил насаживать Квакити на свой член, крепко держась за его бедра. Глаза Квакити непроизвольно закатывались, каждый раз, когда Шлатт входит в Квакити, для последнего ощущается как в первые. Сантиметры внушительной длины медленно погружались в него, пока мексиканец не почувствовал своей плотью кожу Шлатта.       Недолго думая, младший оторвал ладони от своих ягодиц и прижал их за запястья к дивану. Он уперся коленями по обе стороны широко раздвинутых ног старшего, и подпрыгнул на его члене. От таких действий со стороны Утенка, Шлатт был немного сбит с толку. Обычно он руководил всем процессом, находясь сверху, но и такой расклад ему более чем нравился.       Квакити, прижимая чужие руки к спинке дивана для опоры, продолжал скакать на нем в бешенном темпе. Немного времени ему понадобилось, чтобы раскрепоститься в новом образе. Он нисколько не сдерживал себя, даже наоборот, открыто показывая то, насколько ему было охуенно. Мексиканец упивался видом — перевозбужденный Президент млел под ним, скользя глазами по телу Квакити.       Как же сильно Шлатт хотел полностью завладеть Квакити, эта мысль (отчаянный приказ внутреннего разбушевавшегося голоса) пролетала в его сознании далеко не в десятый раз, и в поисках какого-то невысказанного желания заглянул в бесстыжие глаза младшего. И, о черт, он нашел то, что искал. В черных, как угольки, но мерцающих, словно звезды глазах он отыскал ту же самую вожделенную тайну, что пытался прокричать Квакити сквозь взгляд. Действуй.       Квакити пришлось ослабить хватку от наглых брыканий запястий между пальцев, прижатых к дивану. Когда Шлатт выбрался из импровизированных оков, он с нечеловеческой силой вцепился в его ягодицы, и принялся насаживать свое сокровище на полностью вставший член с большей резкостью, скоростью и мощностью. Если до этого Квакити плавно водил бедрами в воздухе не доходя до конца — как он раньше не догадался, что младший нагло продолжал дразнить его, даже в таком положении — то теперь, Утенка невольно подбрасывало в воздух со стремительно набирающей скорость частотой.       — Поиграться решил, Утенок? — как же Квакити порой бесило то, как его называл Шлатт. Но когда он говорил это с такой бьющейся через край любовью, что пытался скрыть за хриплой усмешкой, его сердце таяло.       — Шлатт! Ах-, сэр! Силь- нее, прошу, пожалуйста… — слова вылетали из растерзанных губ с неохотой, хоть и были искренними. Как прелестно было наблюдать за движениями этого парня: то, как нежно и крепко схватил старшего за плечи, помогая тому рывками поднимать себя, и со звонким шлепком кожи о кожу опускать, как вызывающе выпятил задницу для более удобной хватки.       Как неожиданно они поменялись местами…       Теперь уже Квакити молил Шлатта не останавливаться, продолжать, не сдерживаться, больше, сильнее, резче, глубже, пожалуйста… Утенок не мог насытиться своим образом, и атмосферой, которая только добавляла масла в огонь. Шлатт слишком сильно любил своего Квакити, и не имел права не подчиниться его просьбам, что в их положении больше смахивали на отчаянные приказы.       — Сэр, да, сильнее-… Сейчас кончу, Шлатт! — воскликнул Квакити, приближаясь к оргазму. Он не мог сдерживаться, когда в него вколачивается такой большой член. А Шлатт не мог не сдаться от одной лишь картины того, что на нем скачет мальчик всей его жизни — настолько прекрасный, одновременно отделяющийся от атмосферы ночного клуба, и в то же время так идеально к ней подходящий. Даже не верится, что сутки назад он сидел в метре от твоего рабочего места в Белом Доме. Какая, впрочем, разница. Они живут одним днем, одним мгновением.       — Да, сокровище мое, я тоже… — сказал Шлатт, перед тем как излиться внутрь Квакити, не забыв насадить ягодицы младшего до максимально позволительной глубины. От таких ощущений Квакити в тот же момент выстрелил белесой спермой на рубашку старшего и на свой живот.       Шлатт после некоторого времени вынул член из Утенка, и тот развалился на широкой груди, полностью выдохшийся и обессиленный. Оно того, безусловно стоило, но в его полностью пустую от мыслей голову ворвалась фраза, от которой он потерял и без того еле-как восстанавливаемый дар речи.       — Может, повторим?