Продаются детские ботиночки. Неношеные

Впервые за три дня она выходит из своей комнаты. Лицо опухшее от слез, глаза потухли, у них нет той искры, которая была еще так недавно. Волосы нелепо собранные в пучок, а в ее руках два маленьких ботиночка. Она их прижимает к груди, медленно спускаясь вниз. За кухонным столом замечает его. Он сидел спиной к ней, опустив голову на руки. В доме сплошная темнота, невзирая на то, что на дворе еще день. Она подходит поближе и садится напротив него. Он никак не реагирует, ее появления здесь не вызывает у него никаких эмоций, только тяжело выдыхает воздух. — Дан, — хриплым голосом разбавляет гробовую тишину, — Дан, — повторяет она, но в ответ он не отзывается, лишь продолжает смотреть в одну точку. У него к ней смешение чувства, он должен ее ненавидеть, но он не может, на то еще больше злится. — Я знаю, я виновата в этом. Я не смогла остановиться, у меня было много сил, и я не учла, что она не выдержит… — Да, ты думала только о себе! — резко встает со стола, не выдержав. — Работа, работа, работа! — кричит, ударяя кулаком в стену, от чего она вздрагивает. — Тебе даже на мои слова было безразлично! Тина, отдохни, полежи, отмени ту гребаную репетицию, не нервничай, поешь, просил я тебя! Неужели сцена больше стоит, чем наш ребенок? — по его щекам текут слезы, непрерывно. Это впервые они нарушили молчание, впервые, как похоронили свою крошечную дочь. — Да, ты прав, — оставляет ботиночки на столе и поднимается, — я во всем виновата. Мне оправдания нет… — подходит к двери, останавливаясь в проходе. — Продай их, они не ношены. И уходи. В последний раз проводит взглядом маленькие башмачки и скрывается за дверью. Он успел взять крохотное тельце на руки, вдохнуть ее запах, перед тем, как ее сердце перестало биться. Слишком рано родилась. Он не уберег, Тина как всегда много на себя взяла. Только спустя десять минут Дан приходит в себя, — Тина, ты где? — оглядывается вокруг. — Тина! — поднимается на второй этаж, в спальню, но здесь пусто. С ванной послышался какой-то звук и Дан кинулся туда. Открыв дверь, он увидел ее на полу с лезвием в руках. — Тина? — напугано смотрит на нее, — не делай этого! — Ты, Дан, уходи… ты еще будешь счастлив… а я к девочки нашей пойду, ей мама нужна, там… — Таня, пожалуйста, давай спокойно поговорим, — медленно садится рядом и тянется к ней — Стой, не приближайся, — отодвигается от него, — я приношу только боль, я ее убила, я ее… — Прекрати! — перебывает ее, — уже ничего не изменишь, слышишь? У нас еще будут дети! — Как-то еще в юном возрасте хотела порезать вены, — на лице нервная улыбка, — и мне дали совет, «режь только вдоль, а не поперек», — одним взмахом руки вытирает слезы. — Тина, — осторожно произносит Дан, — дай мне лезвие, еще порежешься, — снова протягивает руку — Не хочу, — безжизненно говорит, вставляя острый конец в руку, от чего на ее кисти выступает кровь — Девочка моя, ее уже не вернуть, отдай это мне, — легонько кладет свою руку на ее. — Дан, я не хочу жить… для чего? — Ради меня… умоляю, — ее рука расслабляется и Дан выдергивает нож, откидывая его в сторону. Тогда забирает любимую в крепкие объятия и покрывает мелкими поцелуями, — все тише. — Ты же не простишь меня… это я виноватая, — захлёбывается слезами — Всегда виноваты оба. Я тебя люблю и не в чем не виню. Мы справимся, как-то. — Я себя не прощу… — Ти сильная, а я рядом, всегда. — Прости, — плачет ему в плечо, — это и твоя боль тоже… — Не будем продавать ботиночки, хорошо? Еще нам пригодятся. — Когда-то.