Уха Прохора Николаевича

      Лес дышал, как дышит каждый местный зверь; сосновый лес, ветвясь, составлял его сосуды; шорох листьев под ногами — был его голосом. Случилась осень, которая несла за собой скорую смерть и непременное возрождение.       Случайные гости, заплутавшие в этом организме, не имели права голоса. Ты либо подчиняешься его правилам, либо непременно погибаешь. Исключений нет: ни для детей, ни для стариков. Здесь необходим талант — найти общий язык с тем, что ты не видишь.       Мария давно блуждала по упругой поляне, усыпанной грибами. Каштановые шапочки на белых ножках пристроились одна к другой, а девочка, разглядывая их, пыталась угадать: тот ли гриб она нашла? Не один раз ей втолковали, что у белого гриба есть несъедобный двойник: горчак. Но в чем же разница — она припомнить не могла…       Грибы потихоньку наполняли собой корзинку, вместе с тем Мария соображала, откуда она пришла. Сосуды сплетались воедино, застилая девочке взор: она не понимала, как ей вернуться домой.       Легкое волнение наполнило внутренности, отчего неловким движением руки короткое лезвие — предназначенное для грибов — резануло по фаланге указательного пальца. Мария тихо взвизгнула, моментально сунув палец в рот. Неприятный привкус железа расстилался на языке, пока его обладательница судорожно обвела лес взглядом: идти наобум или покричать Ефима? Услышит ли он ее — главный вопрос…       Накануне, когда дети ложились спать, произошел маленький скандал. Не стоит таить греха: юная аристократка чувствовала себя чужой в деревенской избе с замкнутым стариком Прохором Николаевичем и мертвым — или живым — мальчишкой, Ефимом. Эти двое вышли из одного быта и ужились достаточно просто — точнее сказать, они не конфликтовали напрямую.       В спальне Марии, — в той, другой жизни — были пуховые подушки, мягкий — как сугроб январского снега, — матрас и витиеватый балдахин. Теперь же ее спальней стала большая рукотворная печь, а в укромном уголке ее верхней части было постелено тонкое одеяльце. В довершение всего, спать приходилось вместе с Ефимом, периодически сталкиваясь с ним лбами — по вине Марии, которая безудержно вертелась во сне и частенько подвывала от кошмаров.       В общем-то, скандала было не миновать. Залезая на печь вчера вечером, Мария соскользнула и поцарапала о шершавые кирпичи свои бледные коленки. На безудержный плач выскочил Прохор Николаевич, и, увидев причину ее горя, молча свалился на стул и стал ждать, когда девочка успокоится. Ефим, уже лежавший на печи, вовсе не подавал признаков жизни.       Горечь утраты родного дома и родителей свалилась тяжелым грузом на Марию. Оплакивая свои несчастные коленки, маленькая аристократка думала о том, что никому нет дела до нее в этом доме. В голове всплывал образ матери, которая жалела свою дочь при каждом нелепом падении и ударе, а в качестве утешения чмокала в макушку. Едва ли Мария признает, что желала бы получить поцелуй в макушку от грозного старика позади нее, но она была бы не против, если бы хоть кто-то ее обнял.       Жалость к себе накрывала девочку все сильнее, пока из этой небольшой истерики ее не выдернул уставший голос Прохора:       — Ну хорош, хватит. Поплакала и спать. Хоть крепче поспишь и выть не будешь.       Губы сложились обиженной лодочкой, и, уткнувшись лбом в коленки, Мария промямлила:       — Я не вою, - четкая дрожь надорвала последнее слово.       — Да хоть запоешь, только ложись уже.       — Мне больно! - Мария снова начала безудержно плакать, сотрясаясь всем телом.       Старик встал с громким хрустом суставов, почесал в ухе и, подойдя ближе, взглянул на колени девочки:       — Да ты чего? Даже крови нет. Вон, Ефим уже третий сон видит, а ты все кричишь тут. Прыгай на печь.       — На ней неудобно.       Робкий взгляд был направлен ровно на глаза Прохора, будто выискивая ответ на немой вопрос: можно ли еще пожаловаться на эту злосчастную печь?       — Да уж, неудобно ей. Да что не так? - выражая еще более глубокую усталость в голосе, Прохор пошел на повышение тона.       — Всё… всё не так! Печь твердая, я обмяла все бока! А еще одеяло колется… И мы с Ефимом все время ударяемся…       — Ну хватит уже! - слова вырвались, как рев из пасти медведя, и старик устало всплеснул руками. - Что ты мне прикажешь делать? Это печь! Мне положить вас на пол? Я могу это устроить, и вы отморозите себе все конечности к зиме! Так что ли?       Новый ручей слез полился из глаз Марии, она прикрыла ладошками лицо и отвернула голову от Прохора. Тот с еще более унылым видом оглядывал комнату, не зная, куда себя деть от детского рёва. Ефим, который, конечно, не спал, медленно высунул голову из печного закоулка.       — Востели севе вою куртку.       Половинчатый рот едва произносил ряд букв, но посыл, сказанный им, был очевиден.       — А?.. - приподняв голову, Мария мутным взглядом искала мальчика.       — Может еще перину притащить? Умные больно оба… Хватит с меня… Машутка, еще такой спектакль, и вы возвращаетесь к Русане. Вы оба. Нашел проблем на свою голову…       Старик, бубня под нос, доковылял до другого конца комнаты, бросив в конце:       — Слышишь, девонька? Я такое терпеть не стану. Натерпелся уже. И если еще раз такое вытворишь, вместе с Ефимом отправитесь восвояси. И тебя это тоже касается, понял?       Угольного цвета голова скрылась в закоулке печи. Мария судорожно вздыхала, зная, что ей теперь необходимо идти спать…       На следующее утро Прохор вел себя, как будто бы ссоры не было, а Ефим, как и всегда, молчал. Мария избегала взглядов своих сожителей, и ей казалось, что Ефим молчит специально — чтобы его не выкинули из-за нее из дома, и, может, он бы заслужил стариковскую любовь больше, чем она, и тогда бы его простили в случае чего. И теперь, когда их вдвоем отправили по грибы, а Мария заблудилась, надежда на то, что мальчик ей поможет — критически иссякла.       — Ефим?       Высокий девичий голос легким эхом раздался среди леса. Всеобъемлющая тишина будто была готова вот-вот ответить ей «да, я здесь». Конечно, этого не происходило. И Мария была скорее рада этому.       — Ефим!       Тревожная нотка проскочила в возгласе, девочка начинала чувствовать нарастающее внутри волнение. Она знала, что, потерявшись в лесу, бед не миновать. Меньшей из зол окажется дикий зверь, возможно, разгуливающий поблизости. Зато перуны, периодически проводившие обыски территории, могли бы стать большой проблемой.       С легким хрустом под ногами Мария прошлась вдоль сосен, попеременно прижимаясь то к одному, то к другому стволу. Глаза неукоснительно высматривали ее доброго друга, который обязан был находиться где-то рядом. Готовая сдаться, Мария направилась к одной из елок, но тут же издала истошный визг — ее стопа явственно почувствовала, как наступила на что-то.       Под нижним ярусом большой елки умиротворенно лежал Ефим, нацепив старый, большой — как для взрослого — картуз прямо на лицо. Крик девочки не возмутил его, как и тот факт, что на него только что наступили. Он продолжал лежать в той же позе — запрокинув руки под голову — и лишь подвинул отдавленную ногу.       — Вария?       С тех пор, как ребята познакомились, они судорожно пытались придумать альтернативу для имени девочки. Некоторые буквы алфавита Ефим произносил нечетко, и, интуитивно, он заменял их в своей речи на схожие звуки. Он испытывал некоторый стыд за свой недуг, и, хотя все пытались убедить его, что все в порядке, Ефим все равно чувствовал смущение.       — Да.       Мальчик все также не менял позу, будто игнорируя, что только что Мария кричала его имя. Было бы ложью утверждать, что он этого не слышал — он даже не спал.       — Ты обиделся на меня?       Стыд — неудобное чувство. Так всегда было для Марии. Она не умела извиняться, несмотря на то, что с трудом переносила чувство вины. Родители по-доброму смеялись над этой чертой девочки — и теперь она пожинает плоды своего воспитания.       — Нет.       Удивление же — противоречивое чувство. Иногда оно бывает неприятным, странным: будто ты хотел получить одно, а получил другое, и ума не приложишь, что с этим делать.       — Понятно.       Кажется, от неловкости ситуации Мария была готова вновь пустить реку слез. Ей было невдомек, говорит ли собеседник правду, и является ли его такое поведение попыткой вывести ее из себя. Она знала Ефима достаточно мало, чтобы предугадать его поведение.       — Ложись, - произнес Ефим, приспустив картуз с лица. Слегка замутненный глаз лежащего внимательно следил за реакцией девочки. Ефим даже подвинулся и стряхнул что-то рукой, будто он мог убрать какую-то кучку пыли посреди елочных иголок и полотна мха.       Девочка смущенно взглянула на предложенное ей место — зачем Ефим предложил ей сюда прилечь? “Какой толк лежать на земле — чтобы маленькие иголки больно впивались в кожу, а жуки пробирались в уши? - думала Мария. - Это что, шутка?”. Желание наладить отношения вновь, однако, взыграли в ней, и она, поджав руками подол сарафана, присела рядом с Ефимом. Она долго ерзала, пытаясь найти удобное положение — вся земля была усыпана маленькими иголочками, и девочке казалось, что она об них бесконечно колется… Несмотря на плотный зипун, в который она была одета.       — Ефим.       — А?       — У тебя шапка на лице. Почему не под головой? Тебе же, наверно, больно. Тут столько иголочек…       — Норвально.       — Что?       Картуз наконец сполз с лица окончательно.       — Говорю: норвально.       Мария не понимала: неужели Ефим специально не идет на контакт и так односложно отвечает? Полное отсутствие эмоций на лице мальчика смущало Марию, его чувства было невозможно считать. Ей искренне хотелось добиться прежнего мира между ними, но, как казалось, этого не хотел ее друг.       — Очеву ты не ложишься?       Рука, состоящая лишь из костей, аккуратно положила картуз на землю. Ефим пальчиком потыкал в него, приглашая свою подругу лечь.       — “Очеву”? Ты имеешь в виду “почему”?       — Да.       — Я не знаю… - искренне смущенная таким вопросом, Мария смотрела на картуз. - Зачем?       — Я дувал, ты устала. Я устал. Вотову и лежу.       Наконец, Мария решилась: нужно действовать по правилам ее собеседника. Если она хочет помириться, надо его слушаться. Конечно, ложиться на землю совсем не хотелось — ей никто не постирает сегодня одежду. Но выбора не оставалось.       Глубокий вдох — Мария с легким напряжением села удобнее, а затем медленно опустила голову на подложенный для нее картуз. Тот же, конечно, промялся под головой и девочке стало вдруг неловко: что, если она испортит любимую шляпу Ефима? На ее памяти он никогда не выпускал ее из рук и старался реже снимать с головы. Даже сейчас казалось странным видеть его без головного убора.       Дети лежали молча; Ефим прикрыл глаз, Мария же смотрела высоко в небо. Происходящее вдруг показалось ей каким-то невнятным сном, будто бы она лежит здесь лишь номинально, а ее “физическое” тело находится далеко отсюда. Серовато-голубое, грязное небо, совершенно реальное и совершенно такое же, как и в ее прежней жизни, казалось искусственным. Протяни руку — взлети еще на метров двадцать ввысь — и дотронешься до потолка. Дело было совершенно не в том, что она смотрела на небо в этом Лесу. Еще совсем маленькой, смотря на синее полотно, стоя на крыльце ее дома — она думала о том, что это небо, конечно, нарисовал какой-то талантливый художник, выбравший до ужаса удачный цвет.       — Жаль, что небо такое серое. Я люблю, когда небо голубое, - прервала Мария тишину.       Ефим резко распахнул глаз.       — Вравда серое.       Маленькие ладошки мальчика были сложены на груди. Он стал мягко нажимать кончиком пальца правой, обычной руки, по костяным фалангам левой.       — Втицы летают низко. Ты видишь?       — Да.       — Скоро дождь.       Задумчиво поджав губы, Мария ответила:       — И что?       — Нав скоро вора довой.       Подул западный ветер, лес зашевелился, нашептывая своими листьями непрошенные советы. Коричнево-серый, трухлявый листик свалился Марии на ладонь. Брезгливость взыграла у нее на лице, и она смахнула его с себя.       — Домой… Ты называешь это место домом? Там, где мы живем… С Прохором Николаевичем.       — Да.       Мария нетерпеливо вздохнула.       — Почему? Неужели тебе там хорошо?       — Да.       — А мне нет.       Постоянные паузы в диалогах стали все сильнее нервировать Марию. Внутри нее пылало негодование, и ей ужасно хотелось, чтобы кто-то этот огонь поддержал. Но кто-то, лежавший рядом, никогда бы этого не сделал. Кто-кто, а Ефиму было совсем не до огня.       Дети одновременно начали:       — Я…       — А…       И тут же неловко умолкли. Сердце Марии забилось: Ефим наконец проявляет инициативу и собирался что-то сказать, а она его перебила. Ей совсем, совсем не хотелось, чтобы эта тема так просто ушла.       — Говори, - сказала наконец Мария.       — Я дуваю, что ты вросто не хочешь вринять Врохора. Врохора Николаевича.       От глубоко возмущения Мария резко села, отчего закружилось в голове. Развернув голову на Ефима и ойкнув — одна из иголочек впилась в ладошку — девочка проговорила:       — Как это — не хочу! Я еще как хочу! Но он не принимает меня сам. Ему на меня все равно.       Ефим размеренно пожал плечами.       — Я уверена в этом. Он никогда нас не обнимает. И он не хотел, чтобы мы жили с ним. Разве ты не согласен?       В воздухе повис вопрос. Легкое напряжение шевелилось внутри ребят, они смотрели друг на друга молча, ожидая, как поступит каждый из них. Медленно вздохнув, Ефим потянулся за своим картузом.       — И ты никогда не отвечаешь мне, ты просто не договариваешь. Я знаю, на самом деле, я тебя раздражаю.       Горько выдавив последние слова, Мария начала тихонько плакать — она изо всех сил старалась остановить слезы, но ей никак не удавалось это сделать. Молчание Ефима она понимала не иначе, как подтверждение своих мыслей. Собственная чужеродность в этом лесу казалась Марии настолько всепоглощающей, что ей хотелось провалиться сквозь иголки и мох куда-то глубоко под землю.       — Вария…Мария закрыла лицо руками, чувствуя, как стыд накатил на нее; Ефим сказал, что скоро дождь, а она вместо того, чтобы собираться идти, плачет. Она пыталась успокоиться, убежденная, что Ефим злится на нее.       Пока девочка боролась с собственными слезами, Ефим, не издавая ни звука, приподнялся над землей и сел напротив своей подруги. Правой рукой он прикоснулся к ее плечу и слегка потряс его.       — Вария.       Затуманенный слезами взгляд уставился на Ефима — Мария громко шмыгала носом, почти подавив очередной приступ плача. Лицо Ефима, находившееся так близко к ней, теперь можно было рассмотреть до самых крошечных деталей. Каждый закоулок оголенного черепа был доступен взору — и он все еще выглядел не сказать, что приятно. Но единственный глаз Ефим создавал обратное впечатление. Радужка глаза — цвета чуть подгоревшего пирога из печи — излучала тепло: или, точнее сказать, легкую надежду и немой вопрос.       — Что?       — Дождь совирается. Надо уходить.       — Ты прав.       Шмыгнув напоследок, Мария утерла слезы и встала с земли, протянув руку Ефиму — его костяная нога мешала ему не только банально бегать, но и подниматься из положения лежа. С тихим кряхтением Ефим, уцепившись за руку Марии, поднялся, надел на голову картуз, взял в руки корзинку с грибами; он снова вопросительно уставился на Марию. Девочка молча взяла свою корзинку и поправила воротник зипуна — становилось прохладно.       Под лениво накрапывающий дождь дети поплелись обратно. Нервно подергивая плечами, Мария натянула платок на голове практически на весь лоб. Ефим, напротив, ходивший во все сезоны в своем поношенном, распахнутом сюртуке — и откуда он его взял? — чувствовал себя нормально. Он смотрел четко вперед, перед собой, в то время как глаза Марии то и дело норовили рассмотреть все вокруг.       — Как называлось весто, где веня нашли?       Немного подумав, Мария ответила:       — Земля Мораны.       — Свасиво.       — Почему ты спросил?       Ефим продолжил идти молча. Разговор, казалось, был окончен, и Марию, честно говоря, раздражала эта манера Ефима — он задавал вопросы без контекста, будто невпопад, что-то ужасно очевидное — и не пояснял их. Подозрения о том, что Ефим искренне забыл место, где он прожил как минимум лет семь, а то и больше, закрадывались в голову Марии, но ей трудно было в это поверить.       Напротив ожиданиям, Ефим продолжил разговаривать:       — Я не вовню точно этот день. Я жил с кев-то в сарае, а вотов оказался в изве. Вне сказали, что я вуду теверь жить здесь. Тав выло вного людей. Я вовросил воды, вне сказали идти к кову-то. Я вывил, и оно выло очень горькое. Я все вывлюнул на вол.       — Что ты сделал? Выплюнул?       — Да.       Ефим умолк, и Мария испугалась, что сбила его с мысли. Выждав паузу, она сказала:       — И что было дальше?       — Вне сказали вывыть вол и не влеваться. Вужчины свеялись. Вотов я вного равотал. Весь день ковал что-то.       — Ковал? Или копал?       — Я ковал.       — То есть, копал?       — Да. Я ковал весь день что-то. Нав дали воесть невного хлева. А вотов я вернулся со всеви в изву. Веня увидели какие-то дети и стали кричать. Вужчины свеялись.       Ефим кончил рассказ на этом и замолчал вновь. Холодок пробежался у Марии на душе: почему он вдруг вспомнил этот день? История одного дня из жизни Ефима сильнейшим образом напугала девочку. С каждой секундой мысли об услышанном ей хотелось снова начать плакать.       Внутреннее напряжение прервал голос Ефима:       — Врохор Николаевич никогда так не делал. Он готовит вкусную кашу. И гривы тоже. Ты лювишь есть гривы?       — Да, но не все.       — А я лювлю все.       — Что, даже поганки?       — Крове воганок.       Уголки губ приподнялись, и Мария заулыбалась:       — А еще у него вкусная уха. Я не люблю рыбу, но уху есть готова.       — Я лювлю рыву. И уху тоже.       Ефим оступился на мягком мху и упал. Под мышки его подхватила Мария, тут же поставив на ноги — ее товарищ весил достаточно немного, чтобы она могла его поднять. Упавшие грибы быстро оказались вновь в корзинке, и дети направились дальше. Дождь подходил к своему концу, впрочем, и до этого он не особо потревожил детей.       — Я дуваю, Врохор Николаевич хороший человек.       — Возможно.       — Дуваю, еву тяжело.       — Из-за нас?       — Нет, вросто тяжело. Я уже вижу его.       Старик и правда находился поодаль от ребят — он шел им навстречу, усталый, но с прямой спиной, ровным шагом. Его онучи были мокрые: ребята знали, что Прохор Николаевич ходил ловить рыбу, но все же были удивлены.       — Прохор Николаевич! Почему у Вас штаны мокрые? - с тревогой в голосе спросила Мария.       — Мария Михайловна, произошла та еще диковина на реке. Пришлось лезть в воду. И это онучи, а не штаны, девочка, - усмехаясь куда-то в бороду, старик по-отечески крепко прихватил детей за плечи и повел с собой в сторону дома. - Сами-то все насквозь промокли. Вы почему домой не побежали? Охота мокнуть? Ефим Артурович, у Вас весь головной убор мокрый.       Прохор потрепал лохматую голову Ефима. Тот невозмутимо ответил:       — Разговаривали. И я не увею вегать.       — Ладно, понял вас. Вижу, что грибов собрали. Главное, что без лишних бед.       В ответ на это Мария вытянула указательный палец.       — Беды случились! Я порезала палец.       — О, беда-бедовна! Ты как всегда. Раненая наша. Будем лечить бойца.       — А еще я замерзла.       — Неудивительно: вы целиком промокли.       — Да, Прохор Николаевич. И мне так хочется есть. Думаю, Ефиму тоже.       Мария выглянула из-за Прохора Николаевича, будто бы желая убедиться, что Ефим поддержит ее слова. Тот в своей манере продолжал молчать.       — Ефим, голоден? - кратко уточнил старик.       — Да.       — Значит, уху сварим. Несмотря на диковины, рыбу я поймал.       Девочка заулыбалась:       — Вот здорово. Мы только что о ней и говорили с Ефимом.       Подгоняя ветром уходящих в спину, Лес дышал, как дышит каждый местный зверь. Наступала осень.