the smell of sex

От него постоянно несло сексом. И это был единственный достоверный факт, который мог подтвердить любой человек, единожды прошедшийся рядом с Хан Джисоном. Хенджин не знал по какой причине, но каждый раз чувствуя этот запах за пределами аудитории, его титаническое терпение плавилось, словно снег под ослепляющими солнечными лучами, а костяшки кулаков приобретали оттенок, более схожий с белоснежной печатной бумагой. Он не знал, что злило его больше – джисоновы блядские подкрашенные губы или осознание того, что именно в данную минуту они находятся не на его члене. И если бы окружающие знали, как сильно Хенджин сдерживался, чтобы не разложить Джисона на учительском столе, то непременно бы наградили его увесистым поклоном в знак уважения. Этот мальчишка, казалось бы, никогда не упускал шанса повыебываться, и если бы Хенджин мог найти синоним более подходящий, то с радостью им воспользовался, но только не в случае с Хан Джисоном. От него не просто несло сексом, он и сам выглядел, как секс. И это раздражало Хенджина каждый раз все больше, равносильно тому, как чаще он стал дрочить на его светлый (он старался истинно верить в то, что в душе этот наглец на самом деле до безобразия безобидный ребенок) образ. И это стало донимать его все сильнее, словно по биению часов пробираясь в голову Хенджина на манер дождевого червя, ищущего выход на поверхность во время сильнейшего ливня. Но в его голове был только Хан Джисон. Его хамоватое лицо, его эгоистичная ухмылка, его, черт побери, оголенные ключицы. И Хенджин сжимал челюсть до болезненных спазмов, представляя, как его утонченное и пластичное (он был уверен в том, что оно таковым и было) тело будет извиваться из-за его саднящих укусов. Из-за того, как он вонзится клыками в нежную юношескую кожу, и то, как Хан Джисон будет с криками выстанывать только его имя. От этих мыслей плыл не только мозг, но и стоящий колом член. Хенджин ритмично надрачивает себе правой рукой, и несмотря на бурный поток фантазий, извивается и громко стонет в пустой комнате только он один. Глаза закатываются в порыве дичайшего наслаждения и, вновь представив в голове Джисона, любившего часто закусывать свои израненные кем-то другим губы, кончает себе в ладонь, пытаясь привести не только дыхание, но и голову в надлежащий порядок. И если с первым помогает несколько минут бесцельного смотрения в пустую стену, то со вторым не помогут даже усовершенствованные половые швабры. Хенджин раздраженно выдыхает и с его губ слетает осточертелое имя. Он ненавидел Хан Джисона. Ненавидел его большие наивные глаза, ненавидел то, как они в момент становились лисьими, а зрачки – суженными. Хенджин ненавидел в нем ту двуличность, которую, хотелось бы сказать, но выходило это очень эгоистично, мог увидеть только он. Он тысячи раз представлял, как Джисон насаживается на его член самостоятельно, но с тем же успехом находил тысячу причин, чтобы сжать его тонкое горло до характерного хруста и, в последствии, отсутствия дыхания в обветшалом теле. Хенджин крутит головой; он понимал, что болен, и очень сильно. Но мозг отказывался верить в то, что не только его естество, но и разум был болен именно Хан Джисоном. Узнай он об этом сам, рассмеялся бы? Плюнул бы ему в лицо? Хенджин поймал себя на мысли, что был совсем не против. Он откидывается на вереницу взмокших подушек и, утробно простонав в согнутый локоть, касается свободной рукой собственных искусанных губ. Каковы они на вкус? Он засыпает с решительной целью узнать это как можно скорее, ведь места нет не только в штанах, но и в голове.

***

И сегодня он был также по-блядски красив, и от него все также пахло сексом. Хенджин сидит сзади, чуть поодаль, но настойчиво прожигает дыру в чужом андеркате, и не собирается останавливаться, пока не достигнет той вариации событий, в которой Джисон сам к нему поворачивается, что бы, в крайнем случае, хотя бы накричать. Он представлял его и в одном нижнем белье, и полностью обнаженным, но его фантазия достигала своего апогея только когда Хан Джисон одевался так, как никто из этой будничной серой массы одеться даже не осмелился бы. Недовольного вида профессор снова делает мальчишке выговор, но в Хенджине кипит злость настолько, что он готов подорваться с места и выступить в качестве адвоката защиты в пользу практически полностью оголенной груди. Его необъяснимым притяжением тянет к тому, чтобы разбить морду обидчику, заставившего Джисона, хоть и на секунду, но почувствовать себя неловко. И когда эта эмоция в мгновение ока проскользнула и скрылась на его лице, то теперь Хенджин был полностью убежден в том, что он будет еще более красив, когда станет получать наслаждение от его ласк. Он не сомневался в том, что рано или поздно это произойдет. Как и не сомневался в том, что Хан Джисон точно знает, о чем он думает каждый раз, смотря в его полного вожделения глаза. Иногда Хенджина посещала мысль, что, возможно, он чувствует к Джисону не только самое искреннее и неконтролируемое желание его выебать. Но как только он думал об этом, то сразу одергивал себя: нет, такой парень, как Хан Джисон, по-настоящему может понравиться только какому-то озабоченному ублюдку, и его рот вмиг приобретал О-образную форму, когда до мозга доходил весь смысл сказанного. Принять себя оказалось намного проще, когда его экстраординарная личность была связана непосредственно с Джисоном. Часы самокопания приносили лишь один плод: он все по-прежнему пахнул сексом, но с недавнего времени Хенджин начал приписывать ему не только этот запах, но еще и свой собственный. И от этого в штанах становилось невыносимо тесно, а в сердце – неимоверно пусто. В этот раз он выбегает из аудитории гораздо раньше, чем самые заядлые прогульщики успевают поднять свои задницы с насиженных мест. В голове ураган, и только силой воли Хенджин заставляет себя взять полный контроль над ситуацией (он не мог также не согласиться с тем, что вместо «ситуация» хотел бы произнести «Джисон»). Все тело словно сгорает в огне, и он, даже не перебирая тех, кто изъявил желание с ним поздороваться, влетает в первую попавшуюся кабинку студенческого туалета, кидая рюкзак куда-то на пол, а руки – к себе на ширинку. Член стоит колом и даже на боксерах было заметно расползающееся пятно от предэякулята. Он до боли кусает нижнюю губу, совершая пару пробных фрикций и утробно стонет, когда сжимает пальцы у самого основания. – Пиздец. И Хенджин замирает на месте. Он не осмеливается поднять взгляд, потому что знает, кому принадлежит этот голос. Знает, потому что именно с ним в голове и происходили его ежедневные встречи с правой рукой. Знает, потому что голос Хан Джисона невозможно спутать с чьим-либо другим даже при огромном желании забыть то, как захватывающе и одновременно соблазняюще он звучит. Хенджин даже подумать не мог о том, что может смутиться настолько, чтобы буквально ощущать жар, исходящий от его щек. Он готов был поклясться в том, что именно в эту минуту на его лице можно было пожарить яичницу до состояния полной готовности и, без преувеличений, твердого желтка. Хенджин не знает, как реагировать: он не так часто сталкивался с проблемой того, что его в туалете застают за постыдной дрочкой на своего однокурсника. На самом деле, он вообще никогда не сталкивался с таким непредвиденным казусом, и Хенджин сам себе обещает, что если по истечению дня не сгорит от стыда, то прежде чем самозабвенно удовлетворять себя в публичных местах, еще тысячу раз проверит и целостность замков, и их прочность. Но только в том случае, если когда-нибудь осмелится спустить штаны где-то, кроме собственной спальни. Но Джисону это зрелище кажется забавным, и Хенджин сразу понимает это по короткому смешку. Он понимает, в какого именно Джисона когда-то влюбился. Он понимает, что Джисон – это не тот человек, который быстро отведет глаза, извинится и поспешит ретироваться, нет. Джисон – это энергетический суккуб, в наглую питающийся твоими эмоциями. Он самый настоящий демон твоих кошмаров, и когда ты отводишь от него взгляд, то рожки на голове непроизвольно дергаются в порыве гнева и недовольства. Джисон – это не только непредвиденного поведения фурия, но еще и тысячи синонимов, связанных с одним-единственным словосочетанием – запахом секса. И даже сейчас он пропитывает Хенджина насквозь, забирается в самые легкие, пробирается под кожу и нещадно вгрызается во вздувшиеся вены. Он еще никогда раньше не находился с Хан Джисоном так близко, и Хенджин даже не знал, кого благодарить – судьбу, добродушно предоставившую ему руку помощи, или вставший член, которому как раз-таки эта рука в данный момент просто пиздецки как требуется. Он мечется меж двух огней и, не в силах сопротивляться, поднимает голову, впечатавшись взглядом в облизывающий губы язык. Хан Джисон не такой, как все. Он – это смесь адреналина и боязни высоты, он – это пачки несовместимых таблеток в изнуренном желудке, он – это живое воплощение всех хенджиновых постыдных фантазий, которые совсем не шли рядом с тем, как окружающие люди видели его со стороны. И Хан Джисон проходил победителем по всем пунктам с незаурядным названием списка «Идеальность». Хенджин чувствует, как его член непроизвольно дергается, и в момент видит, как глаза Джисона устремляются прямо на сочащуюся смазкой головку. Он несколько секунд затуманенным взглядом всматривается в чужое возбуждение, и Хенджину уже становится совсем некомфортно, когда тот задирает подбородок, самодовольно опирается о дверной косяк и произносит совершенно (не)невинное: – Левое крыло университета опустело двадцать минут назад. – Что? – Застегивай ширинку, говорю. Или ты не хочешь заняться сексом со своим однокурсником прямо в коридорах опустевшего универа? Хенджину дважды повторять не надо, но не успевает он встать с опущенной крышки унитаза, как чувствует, что тело Джисона прибивает его собственное к деревянной двери, и мальчишка настойчиво впивается своими по-блядски подкрашенными губами ему в шею, оставляя даже не алеющий, а багровеющий засос. Он проводит дорожку слюны вдоль напряженных и разбухших вен, пока сам Хенджин мечется на месте и не понимает, куда стоит пристроить свои дрожащие руки. Он задыхается, когда Джисон оттягивает край рубашки в сторону и кусает его за ключицу до белых пятен перед глазами. Хенджин уж было хочет отстраниться, но позади него – казалось бы в такой ситуации – нерушимая стена, а перед ним – присасывающаяся к его коже бестия. И он даже мечтать не мог о том, чтобы запустить ладонь в до боли желанную копну волос и потянуть назад, дезориентированным взглядом всматриваясь в то, как Джисон довольно скалится и облизывается. «Каковы они на вкус?». Он впивается в чужие губы жадным поцелуем, поддерживая Джисона за шею, и когда тот начинает отступать – Хенджин выдвигает вперед ногу, тем самым раздвигая чужие колени и припечатывая уже мальчишку к стене сбоку. Опытность Джисона возмещала неловкость Хенджина, и тот даже не знал, на кого ему злиться сейчас, находясь в довольно неудобной, но до боли в костях вожделенной позе – на Джисона, который целовал так кого-то другого, или на себя за то, что не осмелился сделать этого раньше. Буквально через секунду они издают унисонный расслабленный стон, и только после этого осторожно открывают кабинку туалета, осматриваясь по сторонам. Мальчишка хватает Хенджина за руку, говоря, что они воспользуются немного узким, но действенным коридором для работников, и сам Хенджин даже не раздумывает перед тем, как вновь вжать чужое тело в стену сразу после того, как дверь с угрожающей табличкой «Только для персонала» захлопывается позади них. Он целует жадно, и даже губы его со вкусом секса. Джисон обвивает руками чужую шею, прижимаясь всем телом ближе и создавая невесомое трение, пока Хенджин утопает в ощутимом тепле и оттягивает манящую нижнюю губу, оставляя на ней собственническую метку. Он не хотел думать о том, как много мужчин и женщин делали это до него. Не хотел знать, сколько людей видели Джисона таким податливым и завороженным. Но он хотел стать последним. Последним человеком, который будет способен прикоснуться к его обжигающей коже. Последним человеком, способным запечатлеть его лицо, полное возбуждения и удовольствия. Последним человеком, синонимом к которому непременно станет слово «любовник». Довольно быстро они оказываются в противоположном корпусе. И Хенджин даже не осмелился задать вопросы, которые беспокоили его уже некоторое время: откуда Джисон узнал, что здесь будет пусто? Откуда узнал, где находится Хенджин? Его это волновало в последнюю очередь в то время, как его руки хаотично блуждали по чувствительной спине мальчишки. Но Джисон умел быстро адаптироваться. Он перенимает доминирующую роль на себя и в порыве окутавшего его желания старается как можно скорее избавить Хенджина от чертовой мешающейся рубашки. И когда ненужная вещь оказывается в стороне, то он сам скидывает с себя блузу, и уже через мгновение вновь льнет к груди напротив, вылизывая притягательные участки кожи и слушая, с каким трудом сам Хенджин сдерживает рвущиеся из его рта стоны. Джисон решает действовать радикальнее и напористее, мельком зажимая в зубах затвердевший сосок. Это действо производит должный эффект, и Хенджин подпрыгивает на месте, плавясь под титанически высокими температурами. Он чувствовал себя снегом, с которым буквально днем ранее сравнивал свое «крепкое» терпение. Но вся суть оставалась прежней: Джисон не такой, как все. От него несло сексом и сам он выглядел ровным счетом точно так же. Джисон – это что-то из разряда «скрытое достижение», которое, не без труда, Хенджин сумел выполнить. – Выбирай любую аудиторию. Джисон шепчет тихо, пробирая все тело Хенджина до дрожи, и тот быстро озирается по сторонам, совершенно не смотря ткнув пальцем в дверь с красиво-выведенными «Иностранные языки» на ней. И даже в такой ситуации эта фраза показалась ему настолько интимной, что его щеки вновь вспыхнули с небывалой силой, и тот только оторвался от стены, чтобы проследовать вперед за Джисоном, который успел поднять их разбросанную одежду и уже через минуту кинуть ее на стоящие рядами стулья. Хенджин подхватывает Джисона на руки, поддерживая того за бедра, и спустя секунду чувствует чужие губы на своих собственных, томно выдыхая в горячий рот утробные стоны. Они полностью обнаженные, разгоряченные и, что не менее важно, влекомые желанием испить друг друга сполна. Хенджин вгрызается в мягкую кожу зубами, оставляя на ней видимые следы, и полосует извивающуюся спину ногтями, предварительно посадив Джисона на лекторский стол. – Чертовски хорош. – Настолько, что готов поспорить, – шепот Джисона с каждым мгновением все интимнее, а выдержка Хенджина – слабее, – Твои стоны будут слышны на противоположном конце университета. – Что, если все будет совсем наоборот? – ухмыляется он, но вмиг робеет, когда слышит ответ. – Тогда я приду к тебе еще раз, – Джисон облизывается. – Ты ведь тоже не раз думал, что они, – он демонстративно касается пальцами своих губ, – Будут просто очаровательно смотреться на твоем члене, пока я тебе отсасываю? Хенджин сглатывает вязкую слюну, но решительно подхватывает чужие бедра, устраиваясь между ними. Джисон смотрит с издевкой, и его жертва в момент осознает простейшую манипуляцию, которой подвергся без малейшего сомнения. Он хочет быть выебанным настолько, чтобы его крики услышал не только университет, но и стоящий в двухстах метрах кампус. Если его малыш этого захотел, то так тому и быть. Единственное, чего больше всего в своей жизни не хотел Хенджин – это услышать те же слова, но адресованные другому. Первый палец скользит в разгоряченное нутро безболезненно, даже без внешних признаков его присутствия (до Хенджина только спустя несколько мгновений доходит, что этот дьяволенок готовился, судя по тому, как пальцы внутри сразу стали липкими и вязкими). Джисон только скучно ведет взглядом, но когда к первому добавляется сразу два новых, то его лицо кривится, и тот сжимается, заставляя Хенджина хмыкнуть от удовольствия и размеренно развести фаланги внутри, тщательно наблюдая за каждой проскочившей эмоцией на чужом лице. И когда Джисон сам начинает насаживаться, то Хенджин не спешит останавливаться: он двигается мучительно медленно, свободной рукой сжимая меж пальцев чувствительный сосок, и сам облизывается, впервые видя, как, наблюдая за ним, Джисон полностью окунается в ведро с красной краской. – Иметь один фетиш с потенциальным партнером и не признаться ему в этом – верх эгоизма, Джисон, – разочарованно тянет Хенджин, видя, как на чужом лице отпечатывается беспокойство и смятение. – Но ты ведь будешь хорошим мальчиком? Он быстро кивает головой, но по его глазам Хенджин видит, что черта с два, а не подчинение и повиновение. Он мучительно долго вытаскивает пальцы, и когда дело доходит непосредственно до их замены на член, то Хенджин склоняется над тяжело-дышащим Джисоном и лижет его вздымающуюся грудь рваными мазками, заинтересованно косясь на него помутненным взглядом. Их обоих ведет не по-детски, и когда Хенджин наконец-то входит в податливое тело, то по аудитории проносится унисонный стон, отбившийся от каменных стен и возвратившийся к ним. Хенджин прижимается к чужой груди своей собственной и закрывает веки, прежде чем начать медленно и размеренно двигаться. Он склоняется над раскрепостившимся Джисоном, и вяло его целует, но мальчишка оказывается проворнее и хватает Хенджина ладонями за щеки, вновь приближая к себе и углубляя поцелуй до мокрых причмокиваний каждый раз, когда их бедра неотрывно соприкасаются друг с другом. Они оба ловят себя на мысли, что способны кончить только от мокрых шлепков, разносящихся по помещению, но никто не собирается сдавать свои позиции «гордого и упертого». Хенджин ускоряется и уже через какой-то промежуток времени Джисон начинает опасливо цепляться за стол, пока спину раздирает неприятное ощущение скользящего по коже дерева. Но это не идет ни в какое сравнение с тем, что от ощущений у него поджимаются пальцы на ногах, а из глотки вырываются неконтролируемые и излишне громкие стоны, изредка сменяющиеся на крики. Джисон открывает рот, чувствуя скопившиеся в уголках глаз слезы, и довольно расплывается в улыбке, когда кидает мимолетный взгляд на запыхавшегося и вспотевшего Хенджина. Его длинная челка и волосы липнут к вязкому телу, и когда тот замечает на себе пристальный взгляд, то перестает сдерживаться и сильнее вбивается в юношеское тело, с намерением доставить ему как можно больше боли. Он хватается ладонями за тонкую талию, оставляя на той синеющие следы от пальцев, и самозабвенно рычит, ощущая, как Джисон сжимает его член внутри. Толчки становятся все размашистее и интенсивнее, а стоны – громче и желаннее. Хенджин утопает. Утопает в чужом голосе, утопает в том, как Джисон закидывает голову назад и сильно жмурит веки, вероятно, до колик в глазах. И у Хенджина появляется необъяснимое желание насладиться этим видом: подрагиванием ресниц, по которым чуть ли не ручьем стекают капли пота, по вскакивающему с каждым толчком кадыку, который кажется столь очаровательным, что Хенджин не сдерживается и присасывается к нему пухлыми и мокрыми от слюны губами, оставляя на нем очередную метку. Он полосует кожу Джисона подобно солнечным лучам, и когда тело под ним начинает непрерывно извиваться в порыве боли из-за неприятных ощущений в спине, то Хенджин подхватывает его на руки и падает на стоящее позади кресло, вновь насаживая Джисона на собственный пульсирующий от неудовлетворенности член. Мальчишка вгрызается в его плечи ногтями, царапая белоснежную кожу, и ведет языком вдоль шеи, интенсивно вылизывая впалые ключицы. Из-за блуждающих по спине рук, Джисона пробирает едва заметная дрожь, но этого хватает Хенджину, чтобы тот ухмыльнулся и невесомо провел ладонью по позвоночнику, заставляя того прогнуться на встречу его груди. Джисон скулит и непрерывно стонет. Он стонет его имя, и у Хенджина крышу срывает, когда изо рта срывается очередной крик, вперемешку с безмолвной мольбой. Он впивается в губы Джисона с остервенением, и они оба вновь принимают эстафету в забеге на лидерство, издавая пошлые хлюпанья и ни сколько не стыдясь того, как громко они звучат вместе. Хенджин дезориентировано кладет свою ладонь на голову Джисона, мастерски заставляя того прогнуться еще сильнее, чем позволяет входить в него под новым углом, и мажет большим пальцем, слыша скулеж рядом со своим ухом и расплываясь в довольной улыбке. Он ждал этого так долго. Ждал, когда от Хан Джисона будет пахнуть не только сексом, но и им самим. Хенджин цепляется пальцами за помеченную синяками талию, и несколькими особо грубыми толчками заставляет Джисона с громким вскриком излиться на их животы, и безвольной куклой упасть на чужую грудь. Хенджин доводит себя до разрядки минутою позже, когда мальчишеское нутро сжимает его излишне сильно и тот больше не может сдерживаться от того, чтобы не кончить внутрь. – Ты приятно пахнешь, – шепчет Джисон, не стараясь открыть глаз. – А ты… – Хенджин хочет озвучить свою мысль, таившуюся в его голове на протяжении нескольких месяцев, но только слабо улыбается и продолжает: – Тоже. Тоже приятно пахнешь.