рассинхрон

Марку с детства интересно, что чувствуют звезды, когда умирают. Какой текстуры их кровь, чем она пахнет, чем отдает на вкус. Наверное, чем-то горелым – звезды ведь сгорают, а потом превращаются в пыль, не оставляя следа, как-то так?.. Может, у них внутри горячая магма или противная, вязкая слизь, ледяная и терпкая, если лизнуть ее кончиком языка. Ответа на то, кричат ли звезды от боли, когда рассыпаются в прах, Марк не находит ни в одном из школьных учебников. И сам по себе возникает вопрос: как может приблизиться к звездам мальчишка, который ничего о них не ведает? Кто знает, вдруг очередной Ангел, спустившийся на Сеул, сделал это лишь потому что его родная звезда сгорела, взорвалась, разлетевшись в щепки? Вдруг он ищет пристанище? Дом? Нет, испытуемый Марк Ли, протягивай в воздух эту большую бронированную руку и лови Ангела за горло, пока он не успел растоптать чье-нибудь чужое жилище. И какая разница, даже если у него попросту не осталось собственного. День, когда он впервые убивает, Марк помнит даже лучше, чем день собственного рождения. Ему кажется, что когда человек в первый раз совершает убийство он будто бы рождается еще один раз, переходя в новый, прежде неизвестный ему жизненный цикл. Даже если это человек, который в жизни не позволил себе прихлопнуть ладонью жука, – он все равно становится убийцей, убийцей во благо, как только уничтожает первого Ангела. – Что, если им всем попросту негде жить? Что, если они просят нашей помощи? – Опять он бредит, – Донхек, лежащий на соседнем футоне, закатывает глаза. Вчера Джухен столкнула их лбами – и буквально, и нет. Следующую операцию по уничтожению ангельского ядра необходимо проводить вдвоем: одновременно, слаженно, синхронно, будто танцуя вальс. По четкой инструкции и без права оплошать. У них есть всего три дня, чтобы научиться быть отражением друг друга. У Марка – три дня, чтобы отказаться от собственного сердца. – Проспись, – советует ему Донхек, переворачиваясь на бок и подпирая голову рукой. – Не люблю я, когда ты становишься таким нежным. Донхек стал пилотом немногим раньше, но свое сердце успел потерять с рекордной скоростью. Когда они впервые встретились лицом к лицу (под вишневым деревом это было, в солнечном школьном саду, когда Марк заметил издали мальчишку, который еще днем ранее на его глазах уничтожил Ангела за рекордные восемь секунд), то сразу невзлюбили друг друга, обдав взаимным холодом. Марк чувствовал и чувствует по сей день, как он мешается под чужими ногами, как колется Донхеку, будто соринка, попавшая в глаз. Когда Марка впервые посадили управлять роботом, у него не было ничего, кроме утреннего сэндвича в желудке и наэлектризованного комка страха где-то там же. Хотелось вырвать собственными внутренностями, открыть люк и громко закричать, жадно глотая свежий воздух, но он себе попросту не позволил. С того самого дня всякий раз, как Марк забирается в Евангелион, он чувствует себя так, будто репетирует собственные похороны. Донхек же выглядит так, словно рождается заново. Порой Марк думает о том, что если бы все люди могли убивать так же хладнокровно, как Донхек, человечество больше никогда бы ни с кем не воевало. Он стряхивает крошки из-под чипсов со своего одеяла, прежде чем улечься обратно на футон, только чтобы уткнуться носом в чтение очередной манги. И не скажешь, что этот маленький, мягкий, забавный, несуразный мальчишка еще несколько дней назад собственными (фигурально собственными) руками убил неземное существо, что угрожало остаткам человечества. Марк замечает, что Джухен более снисходительна к Донхеку, – может быть, потому что они обсуждают мальчиков вместе. Марк узнает от ребят в школе, что Донхеку нравятся мальчики тоже – именно из-за этого он около месяца не ходил на уроки прошлой осенью. Марк подозревает, что тот попросту – как и обычно – геройствовал за пультом управления Евы, надеясь, что рано или поздно у него все-таки закончится воздух. В этом нет ничего постыдного, хочет сказать ему Марк. Какая разница, кто тебе нравится, до тех пор, пока ты спасаешь человечество, хочет сказать ему Марк. Мальчики тоже красивые, хочет сказать ему Марк. Особенно их кадыки. Марк засыпает возле окна, глядя со своего футона на небо. Звезд много, большинство из них – давно уже мертвы, а их Ангелы на всех парах несутся к Земле, еще не подозревая, что здесь их ждет неминуемая гибель от рук мальчишки, который смешно сопит во сне и пускает слюни на подушку. – Вы должны стать отражением друг друга, – Джухен меряет шагами комнату, внимательно наблюдая за тем, как Марк, не сбиваясь ни на секунду, копирует движения стоящего напротив Донхека. Вскинуть руку, раскрыть ладонь, прислониться друг к другу кончиками пальцев, поднять одну ногу, поднять другую, подпрыгнуть, зажмуриться, улыбнуться, прижаться лбами. Раз, два, три, раз, два, три. Донхек пахнет клубничным лимонадом и острой лапшой. – Ты когда-нибудь целовался с девочкой? – шепотом спрашивает он, когда Джухен уходит, оставляя их вдвоем – отражать друг друга. Марк сглатывает шумно и отрицательно качает головой. – А с мальчиком? Еще раз. – А хотел бы? Если прямо сейчас в небе умирают миллионы звезд, их боль не сравнится с той, которую испытывает Марк в своем желудке, когда впервые садится в Евангелион. Если прямо сейчас перламутровый след какой-нибудь умершей звезды бесследно растворяется на черном небесном монохроме, то именно он появляется у Донхека в глазах, когда его холодные пальцы прикасаются к марковым разомкнутым бледным губам. Вы должны стать отражением друг друга. И Марк делает то же самое. – Когда ты душишь Ангела, – шепчет Донхек, перекладывая ладонь ему на шею. И Марк делает то же самое. – О чем ты думаешь? Большой палец надавливает ему на кадык, и Марк не делает то же самое. Рассинхрон. – Что я этого всего не хотел. Донхек улыбается – и идет на него. Марк пятится, пока его лопатки не касаются стены сквозь тонкую ткань домашней пижамной майки. Донхек все еще пахнет лимонадом и лапшой, его губы влажно блестят от слюны, его глаза темные и хитрые, будто он всегда знал, что сильнее, будто ему нужно было всего лишь убедиться в этом. А Марк. А Марк никогда не хотел целовать никого, кроме человека, в которого будет искренне влюблен. Только ровно через сутки они с Донхеком, возможно, погибнут – синхронно. Джухен попросит их написать завещания, потому что того требует инструкция, и они оба откажутся – тоже синхронно. Потому что им нечего и некому завещать. Потому что если Марк сейчас подастся вперед и ткнется носом Донхеку в горячую щеку – возможно, у него появится что-то. Но Донхек отходит прежде, чем Марк успевает на это решиться. У мальчиков красиво дрожат ресницы, когда они спят, а некоторые Ангелы очень страшно истошно вопят, когда умирают. Или, может быть, это кричит сам Марк, со всей дури стискивая в пальцах нечто, напоминающее лебединую шею из металла. Все, что Донхек делает с улыбкой и легкостью, стоит Марку нескольких лет жизни. Все, о чем думает Донхек, убивая, – как сильно ему хочется убивать еще. В последнюю ночь перед миссией Марку не спится и он долго наблюдает за Донхеком, который снова громко сопит, даже когда их футоны разделяют тысячи световых лет. Марк не хотел бы целовать того, с кем ему утром спасать человечество. Он гусеницей перекатывается по холодному полу, быстро и смешно, шурша тканью, и почти задыхается, когда донхеково лицо оказывается прямо перед ним. И правда – Марк будто бы смотрит в зеркало. Только его отражение – пускай и такое же шестнадцатилетнее – смелое и отчаянное, будто ему давно уже нечего терять. Быть может, Донхек – это человек, в которого вырастет Марк, когда перестанет зажмуриваться, убивая. Марку с детства интересно, что чувствуют звезды, когда умирают. Марку с детства интересно, что чувствуют люди, когда рождаются. Свое рождение он помнит: жаркое и липкое, уж очень похожее на момент, когда Марк двигается ближе на чужой подушке и, сгорая от стыда, касается губ Донхека своими. Он понимает, что Донхек не спит – и все это время не спал – когда тот улыбается в поцелуй. Если сегодня они провалят миссию и погибнут, у какого-то Ангела появится надежда на дом. Если сегодня они провалят миссию и погибнут, Марк себе никогда не простит. Донхек откидывает одеяло, позволяя Марку придвинуться ближе. Его тело странное – вроде бы совершенно такое же, но в то же время – абсолютно инопланетное. Вздрагивая, Донхек выдыхает Марку в губы мятной зубной пастой и перекладывает его ладонь себе на шею. Будьте отражением, отзвуком, отголоском друг друга. – Если ты поцелуешь меня, я поцелую тебя еще раз, – шепчет Донхек. Это замкнутый круг. Он понял задание, думает Марк и, совершенно не умея целоваться, все равно размыкает губы в слепой щенячьей покорности. Утром, устраняя Ангела, он смотрит прямо ему в глаза.