Чего они боятся

Если Игорь чего-то и боялся на работе, то только того, что не справится и станет ненужным. Впервые этим страхом его накрыло много лет назад, когда рука — правая, ведущая — после первого в жизни ранения слушалась плохо, ныла и в плохие дни категорически отказывалась выдерживать самые пустяковые нагрузки. Игорь уныло просиживал рабочие часы за бумажками и чувствовал себя беспомощным и бесполезным. Не в боли дело — перетерпел бы, впервые, что ли — но рука подводила, будто испарилась вся тренированность, на которую раньше и внимания-то не обращал. Пару раз чуть не уронил чайник, схватив не глядя полный, не удержал в архиве тяжёлый металлический ящик — на грохот прибежала стажёрка Ксюша и ничего не спросила, только помогла собирать рассыпавшиеся бумаги, отвлечённо болтая про новую кофемашину, которую обещали к осени. От этой тактичности было совсем паршиво. И вот так теперь надолго — или… навсегда? Никакой оперативной работы, если даже бумажная не даётся — вон, по полу рассыпана? Страх липкими потёками заползал за шиворот — вдруг правда навсегда, и что делать? Прокопенко тогда всыпал ему по первое число — Игорёк, да кто ж так делает, да восстановись же ты нормально, а если надо, я могу и приказом оформить — и отправил в больницу. В отделе шутили — чего он так в физкабинет бегает, может, в медсестру влюбился, а, Игорёк? Игорь эти потуги на остроумие игнорировал, мысленно закатывал глаза и упорно ходил разрабатывать руку — уже не просто привычно нагружая и злясь на себя и весь мир, когда эта нагрузка оказывалась неподъёмной, а по уму и науке, как говорил строгий терапевт, вычерчивая на листе схему восстановления. В физкабинете медсестра Галина Петровна безжалостно гоняла Игоря по всему комплексу упражнений из начала в конец и обратно, в перерывах угощая мятными пряниками, а он прикрывал её, пока она бегала через дорогу забирать внучку из школы. Второклассница Катюшка невыносимо страдала над домашкой по математике, при первой же возможности бросала её и ходила хвостиком за Игорем, вслух считая его подходы — ну ба, я не мешаю, честное слово, я же помогаю! Игорь снимал её с самой верхушки шведской стенки — ужасно неудобно одной рукой — и проверял таблицу умножения за совместным поеданием пряников, а когда Катюшка пришла заплаканная и с порванным рюкзаком, тайком от Галины Петровны научил давать сдачи — не самыми честными приёмами, но и вдвоём на одну тоже вообще-то нечестно, особенно если эта самая одна во втором классе, а двое уже в пятом. Упорство и часы работы на древних больничных тренажёрах дали результаты, рука восстановилась быстро, но ощущение злой беспомощности Игорь запомнил надолго. И страх запомнил — страх, что это навсегда, что он не сможет больше выкладываться в полную силу, не сможет больше заниматься тем, в чём по-настоящему хорош и что уже стало его жизнью. Вот только этого и боялся, а преступников, драк, перестрелок, засад, возможной мести себе — никогда. Он вообще плохо умел бояться за себя, а вот бояться за кого-то у него отлично получалось. В детстве за отца и дядьФедю, потом только за дядьФедю — уже Фёдора Ивановича — и за тётю Лену, а спустя много лет — ещё за Димку с его неуёмным энтузиазмом, за Юлю с её бесстрашием и далеко не безобидными расследованиями. Игорь не позволял этому страху управлять собой, понимал — почти у всех его близких людей непростая работа, что тут поделать, и у него самого такая же, а если думать об этом постоянно, бояться и накручивать себя, то недолго и с катушек слететь. И всё равно противно дёргало внутри, когда Фёдор Иванович садился в кресло и морщился — после взрыва участка спина у него болела куда чаще, чем раньше — а у тёти Лены появилась новая седина в аккуратно причёсанных волосах. Или когда Димка рвался вперёд, в самую гущу событий — и да, да, он не беспомощный, Игорь это прекрасно знал, и знал, что не получится постоянно закрывать его в кладовке, без толку ведь и нечестно. Или когда Юля уверенно раскручивала новые сюжеты и с головой ныряла в дело, игнорируя опасность — и не остановить ведь, Игорь это отлично понимал, сам такой же, чего уж там. Оставалось только стараться позаботиться и уберечь — и Игорь старался.

***

Даже перед самыми своими опасными авантюрами Юля не боялась. Азарт, напряжение, предвкушение, настороженность, холодный расчёт — да, но не страх. Боялась она другого — оказаться… ненадёжной, поверхностной, дать неправдивую информацию или не докопаться до сути дела. В ход шли самые невероятные методы поиска, разыгрывались целые спектакли, предъявлялись фальшивые документы, поднимались сомнительные связи, и всё это окупалось пониманием — не зря. Не зря рисковала, не зря тратила деньги, не зря актёрствовала, не зря ходила по грани закона — она справлялась и делала свою работу по-настоящему хорошо. Это стоило почти что любого риска. А если без почти… Через пару недель после всей той истории с Чумным доктором Дима очень безразличным тоном спросил их с Игорем про кошмары — а у них как, бывают, да не, не подумайте, он просто так, из интереса, он не про себя. Юля тогда покачала головой — ей почему-то ничего такого не снилось, а свои кошмары она предпочитала прокручивать в реальности, продумывать от и до все сценарии, даже самые худшие. Как они с Димой не успевают, например — лишний светофор-другой или вдруг машина глохнет, или им не удаётся пройти в здание — все двери наглухо закрыты, или они не могут найти внутренний водопровод, или он не подключён, и нет огнетушителя, и времени уже тоже совсем нет. Как огонь облизывает кожу, как вспыхивают волосы и одежда — Юля хорошо помнит обжигающий жар сквозь ненадёжную преграду стола и очень ясное осознание, что прятаться больше некуда, а её укрытие для Разумовского совсем не секрет. Как руки съезжают по джинсовой ткани, и не получается ухватиться крепче, не удержать — совсем, как ни старайся. Пожалуй, это всё могло бы ей присниться — бесконечный бег по запутанному лабиринту высотки, прожорливое пламя, пустота в судорожно стиснутых пальцах — оно и так почти сбылось наяву, а самое страшное Юля потом додумала. Но не снилось, и она была рада. Они справились, они успели, они живы, и вот это стоило всего на свете. А Игорь тогда к огромному удивлению Димы коротко кивнул — ну было, да. Подробнее рассказывать не стал, вместо этого потащил их на крышу — давай, Дим, ты хоть свой альбом взял, там такой вид — и Дима как-то сразу расслабился и повеселел. Юля тогда сидела, откинувшись на плечо Игоря, краем уха слушала рассуждения про наконец-то найденные холодильники и думала — что Игорю могло сниться в кошмарах? Огонь? Падение, от которого из сна выбрасывает так, что кажется, будто весь воздух выбили из лёгких? Или тоже — как не успел? Зная Игоря, Юля была уверена, что в реальности его больше всего пугало последнее. Привычная уже нежность толкнулась внутри, и Юля поймала его руку, погладила ладонь, легко зацепила пальцы, стараясь не задеть сбитые костяшки, и украдкой покосилась на покрасневшие уши. Чувствуя тёплое пожатие в ответ, Юля твёрдо решила — какие бы там ни были кошмары что во снах, что наяву, теперь он не будет справляться с ними один.

***

Когда поднялся ветер, где-то вдалеке прокатился глухой раскат грома, а первые крупные капли упали на асфальт и расплылись тёмными кляксами, Игорь потянул Юлю под ближайший козырёк — и вовремя. Едва успели запрыгнуть на низкое крыльцо и прижаться спинами к заколоченной деревянной двери, как вода с потемневшего неба хлынула сплошным потоком. Юля чуть нахмурилась и приподняла плечи, когда в свинцовых тучах мелькнул отблеск далёкой пока ещё молнии. — Не любишь грозу? — спросил Игорь. Не любишь. Не боишься, не трусишь, и в голосе нет насмешки, просто любопытство. — Не очень. Как-то… с детства. Попала под ливень, когда во дворе гуляла — я уже большая была, лет шесть… — Ух, большая, и не говори, — фыркнул Игорь. Юля улыбнулась и легко толкнула его локтем. — Мне так казалось, ну. В общем, начинался дождь, а домой идти не хотелось, там бы обедать усадили или ещё что, и неизвестно, когда потом выйдешь, а там в самое интересное без тебя будут играть. Сначала мы всей компанией так решили, а потом родители начали ребят звать, ну и все как-то быстро разошлись по домам. — А ты нет? — Ну я же большая! И упёртая. — А это вообще не поменялось, — вставил Игорь и на этот раз ловко увернулся от Юлиного локтя. — Ну ладно, ладно. Одна осталась? — Да. Спряталась под столик, ну подумаешь, дождь, пересижу… … ливень стоял стеной, не было видно даже любимую жёлтую качелю-вертушку, хотя Юля точно знала — до неё шагов десять. Ветер захлёстывал струи под маленький деревянный столик, на макушку капала протекающая через щели в рассохшихся досках вода, Юля быстро промокла и замёрзла, но храбрилась и представляла, как небрежно расскажет ребятам, мол, конечно, не уходила домой, под дождём гуляла, да и разве это дождь, так, несколько капель упало. Когда молния ударила с оглушительным треском, Юле на секунду показалось — это прямо в неё. Сердце подпрыгнуло и заколотилось, в ушах зашумело, хотелось куда-то бежать со всех ног и одновременно замереть под жалкой защитой старого деревянного столика. Маленькой Юле казалось, что вспышки и грохот не прекращались целую вечность. Было страшно так, как не было ещё ни разу в жизни. Даже когда защищала дворовую кошку Ваську от незнакомых мальчишек с камнями и палками, даже когда с разбегу прыгнула с гаража на забор и чуть не упала с двухметровой высоты, даже когда на спор спустилась на целых десять ступенек в старый тёмный подвал — даже тогда не боялась так сильно… — … а потом меня мама с зонтом под столом нашла и домой увела сушить, отогревать и ругать, — улыбнулась Юля. — Да там минут пять всего прошло, наверное, но мне же казалось, что я там просидела вечность. Вот с тех пор и не люблю. За рассказом она не заметила, как гроза подобралась ближе, сверкнувшую молнию уже видно из-за крыш, и через — одну, две, три, четыре — секунды её догнал раскат грома, Юля по привычке посчитала и чуть поморщилась. Глупости какие. Она давно взрослая, она не прячется под одеялом в непогоду, она даже не вздрагивает — ну, разве что иногда от неожиданности, она… не боится, просто не любит. Игорь прищурился, глядя на грозовые тучи, потом покосился на Юлю и неожиданно спросил: — Смотрела «Котёнка по имени Гав»? Как в грозу на чердак ходили? — Смотрела. — Давай не любить грозу вместе, — мультяшным голосом перефразировал Игорь, и Юля смешливо кивнула. Ну вот как можно не умиляться, а? Они стояли совсем близко, касаясь друг друга плечами, а потом Юля повернулась навстречу, и Игорь повернулся тоже, и обнял её — немного неловко и очень тепло. Юля прислонилась к его плечу и закрыла глаза. Яркая вспышка молнии полыхнула за веками, сразу же ударил раскат — совсем рядом, значит — и по асфальту с новой силой хлестнул дождь. Бояться вместе как-то не получалось, вместо этого всё больше думалось о том, какие у Игоря горячие руки, как он смешно ойкает, если ткнуться холодным кончиком носа ему в шею, каким уютным ощущением надёжности укрывает рядом с ним, ну и ещё как бы не наступить ему на ногу, придвигаясь ближе. Громыхнуло ещё раз и ещё, и Юля вдруг засмеялась, крепче сцепляя руки у Игоря за спиной. — Что? — Да вот думаю, какая фамилия у тебя подходящая. Вместе с очередным раскатом грома Игорь засмеялся в ответ. Ему хотелось тоже поделиться чем-то, но свои детские страхи Игорь помнил плохо — ну были какие-то, наверное, как у всех — разве что… — А я обезьяну в детстве боялся. Игрушечную, — неожиданно для самого себя признался Игорь, и Юля запрокинула голову, заинтересованно приподняла брови. … обезьяна — плюшевая, потрёпанная и неизвестно откуда взявшаяся на даче Прокопенко — сидела на шкафу, и маленькому Игорю казалось, что она умеет поворачивать голову и следит за ним круглыми глазами-пуговицами, пока он на неё не смотрит. Следит и выжидает, когда можно будет спрыгнуть со шкафа прямо ему на голову. Он никому об этом не говорил, но в ту комнату старался без взрослых не заходить. Больше всего на свете ему хотелось набраться смелости, залезть на шкаф и задвинуть обезьяну подальше к стене — ему казалось, что если она не сможет его видеть, то и напасть тоже не сможет. В свои пять лет Игорь ни капельки не боялся темноты, огромного соседского пса по кличке Разбойник и даже ходить одному в погреб за банкой компота для тётьЛены, но при мысли, что нужно будет подтащить к шкафу два стула, поставить их один на другой, а потом залезть на них и оказаться с обезьяной лицом к лицу, совсем-совсем близко, становилось не по себе, и от этого каждый раз стыдно — ну как же так, он же не трус какой-то… — … а потом уборку затеяли и эту обезьяну выбросили. Я сначала так радовался, ты не представляешь, а потом жалко стало, как представил её на помойке. В общем, нашёл и обратно притащил, не в дом, правда — в сарай. Ну чего ты, Юль? Юля тепло и щекотно смеялась ему в шею: — Что, уже не страшно было? — Ну как… Я ж ей глаза носком ФёдорИваныча завязал. Смейся-смейся, мне пять лет было. О том, что года два назад случайно нашёл обезьяну, стащил повязку, посмотрел на глаза-пуговицы, с усмешкой вспомнил детские страхи и всё-таки пристроил носок обратно, Игорь решил не говорить. Это ж просто так, не всерьёз.

***

Игорь не боится подпускать людей близко, просто… не любит, вот как Юля не любит грозу, но, может, как и в грозу, главное — чтобы рядом был человек, которого хочется обнимать и который обнимет в ответ. Юля не слишком-то доверяет людям, но, может, не обязательно выбрасывать это доверие на помойку, если есть хоть один человек, ради которого хочется его сохранить и с которым можно не бояться, что он его не оправдает. И совсем не сложно на минутку представить, что есть только те страхи, которые легко и просто убрать в дальний угол сарая и забыть о них — или которые становятся далёкими и несерьёзными, когда есть с кем ими поделиться.