Женщина в черных туфлях

                  Записка, переданная рыжеволосой безгласой, застаёт его как раз, когда Хеймитч сообщает кругу старых знакомых, что его трибуты ещё не определились с союзниками. На лицах победителей тут же мелькает понимание: ещё бы, каждому из присутствующих хоть раз доводилось являться адресатом подобных писем. Эбернети быстро пробегается глазами по маленьким округлым буковкам и едва заметно усмехается, замечая знакомую подпись. «Женщина в чёрных туфлях». Чертов пафос, к которому, как и все уроженцы Капитолия, склонна написавшая записку.       — Вынужден вас покинуть, — мужчина убирает записку в карман, наконец поднимая глаза на собеседников.       Никто не улыбается, не бросает едкую шутку, лишь некоторые понимающе кивают, а Джоанна сочувственно роняет:       — Надеюсь, твой покупатель хотя бы приятный.       Посвящать остальных победителей в их давние отношения с постоянной заказчицей Хеймитч, разворачиваясь к лифтам, конечно же не собирается. Это нечто личное, их маленькая игра, доступная лишь им двоим. По крайней мере, они убеждают себя в этом: капитолийка платит так много, что даже президенту Сноу было бы неразумно засовывать свой любопытный нос в их дела. Да и кому какая разница до личности незнакомки, когда ему в карманы то и дело падает кругленькая сумма.       В холле пентхауса, традиционно отведённом двенадцатому дистрикту, стоит тишина, нарушаемая лишь едва слышным тихим разговором и позвякиванием столовых приборов, доносящимся из обеденной. Вся команда ужинает: Эффи и Порция, беседующие как обычно ни о чем и то и дело пытающиеся втянуть в разговор остальных, хмурая Китнисс, без особого интереса ковыряющая вилкой в тарелке, Пит, не отводящий беспокойного взгляда с возлюбленной, Цинна, по обыкновению погруженный в свои мысли. Лишь пара дней, и больше не собраться им такой компанией. Эбернети задерживает взгляд на трибутах. Два покалеченных жизнью подростка, в которых он нашел давно забытую семью. Два любящих, но испуганных, разбитых сердца, прячущихся за ложью и отрицанием. Два победителя, обманувших систему и саму Смерть. И он должен вытащить с Арены хотя бы одного из них, помогая своим трибутам сражаться и убивать его близких знакомых. И одного ментор, даже если все пойдет по нелепому плану Плутарха, вероятно, все равно потеряет.       Тупую боль от этой мысли, зародившуюся где-то в груди, не ослабляет даже звонкий голос сопровождающей, наконец заметившей его.       — Хеймитч, где ты так задержался? Может, присоединишься к нам?       — Передавал остальным «привет» от нашего солнышка, — победитель предыдущей Квартальной Бойни усмехается, замечая, как напряглась Китнисс, явно желая сказать что-нибудь острое, и, не давая лучнице сделать это, продолжает. — На четвертом этаже нынче вечером, точнее через два часа, пройдет ежегодный фуршет. Обычно приглашены только менторы, но, коли уж в этом году все победители, решено было, что трибуты также могут присутствовать. Хотя хотел бы я посмотреть, как бы мы запретили приходить той же Джоанне. Извращенный вид мазохизма. Но, возвращаясь к сути, советую вам спуститься, представляя наш славный дистрикт, и познакомиться с остальными в неформальной, так сказать, обстановке. И не опаздывайте, думаю, эту вечеринку быстро разгонят, не выгодно вышестоящим, чтобы дистрикты в нынешних обстоятельствах объединялись.       — Почему ты не можешь представить наш дистрикт? — по враждебному взгляду, направленному на ментора, видно, что Эвердин в «полном восторге» от открывающихся перспектив улыбаться и общаться с практически незнакомыми людьми.       — А я, солнышко, буду развлекаться по-взрослому и предаваться греху. Тебе бы тоже не помешало попробовать, может, подобрела бы, — Эбернети подмигивает и, не сдержавшись, громко смеется, когда видит, как румянец заливает щеки Китнисс, а Эффи и Порция с одинаково осуждающими выражениями на лицах качают головой. — За сим откланиваюсь, приятного вечера!       Он шутливо кланяется, делая вид, что снимает несуществующую шляпу, и возвращается к лифтам. Такси не заставляет долго ждать, но Хеймитч все же застегивает серый потрепанный пиджак, выйдя из здания: вечерняя прохлада уже опустилась на улицы. Капитолий и в обычные дни никогда не спит, но в преддверие Бойни город необычайно оживлен: разноцветные люди собираются группками, по радио делают ставки какой вид примет Арена в этом году, а на ярких экранах сменяют друг друга лица трибутов и кадры из их Игр. Таксист, явно узнав небезызвестного пассажира, пытается втянуть его в разговор, щебеча о несчастных возлюбленных и необыкновенном обаянии Китнисс, заставляя старого победителя представлять, как эта «обаяшка» воткнет болтуну в глаз лучшую из своих стрел. Ментор даже выдыхает облегченно, когда наконец выходит из машины, чтобы забрать свой заказ в дорогом бутике, и всерьез думает пройтись до конечной точки пешком, но часы уже показывают, что он нещадно опаздывает. Приходится скрепя сердце вернуться в такси и еще четверть часа выслушивать глупую болтовню, испытывая границы своего терпения.       Около мраморной парадной мужчина не задерживается, открывая дверь своим ключом, и бегом проскакивает к лифту. В смеси цветочных ароматов, кружащих в светлой кабине, отчетливо выделяется аромат знакомого парфюма, и Хеймитч недовольно закусывает губу: он должен был прийти первым, а теперь вряд ли удастся избежать лекции о пунктуальности. Впрочем, попытка не пытка.       — Да, да, я знаю, что опять бессовестно опоздал, — бросает ментор, делая самый раскаявшийся вид, на который он вообще был способен, когда дверь нужной квартиры открывается. Голубые глаза смотрят укоризненно, и победитель, опуская взгляд на сбитые носки своих некогда черных ботинок, протягивает темно-синюю коробку, за которой заезжал в бутик.       — Ты разоришься на туфлях, — тяжело вздыхает капитолийка, на удивление быстро сменяя гнев на милость, и отходит в сторону, наконец пропуская Эбернети в апартаменты.       — Но ты не перестаешь мне намекать, что очередная пара пала жертвой Двенадцатого, запачкавшись сажой, о моя Женщина в черных туфлях, — мужчина усмехается, также переставая изображать раскаяние, и, хитро прищурившись, бросает взгляд на прижимающую к груди коробку Эффи. Чтобы та не говорила, ей нравятся подарки ментора, пусть они и не отличаются оригинальностью. — Ты нальешь мне выпить, или я зря приехал? Впрочем, можешь не утруждаться, я знаю, где ты хранишь алкоголь.       Хеймитч первый проходит на кухню, заглядывая в холодильник, где уже охлаждается бутылка дорогого вина, и доставая два бокала. Тринкет же устраивается на диване в совмещенной с кухней гостиной и с удовольствием примеряет обновку.       — Неужели я смогла привить тебе зачатки вкуса? — искренне удивляется она, медленно проводя тонким пальцем по лакированной золотистой союзке, и поворачивается к разливающему напиток мужчине.       — Взял первые попавшиеся в каталоге, — врет Эбернети, легко пожав плечами. Он не собирается признаваться, что некоторые детали добавлял сам, когда делал заказ.       — И зачем ты устроил сегодня эту показательную сцену? — не заостряет на его ответе внимания капитолийка, хотя что-то подсказывает Хеймитчу, что сопровождающая ему не поверила. Но все же принимает смену темы.       — Ты про ужин? Я не сдержался, Китнисс так забавно краснеет. К тому же, — ментор многозначительно обводит гостиную рукой, прежде чем протянуть Эффи бокал, и, присев рядом, расслабленно откидывается на спинку дивана, — я не соврал.        — А вот это зависит от твоего поведения, — коротко смеется Тринкет, но, сделав глоток, становится неожиданно серьезной. — Хеймитч, Китнисс и Пит, они… Им нужна…       — Нет, — жестко перебивает ее Эбернети, садясь прямо. Получается излишне резко, и он тут же смягчается. — Сегодня никаких трибутов, никаких Игр. Мы не будем говорить о делах, конфетка.       — Конфетка? — выдыхает капитолийка, принимая правила и становясь менее напряженной. Мужчина знает, что она тоже устала, синяки под глазами и следы ночных слез уже практически не скрываются под слоями макияжа. Им обоим нужен отдых от забот, хотя бы на одну ночь. — Это что-то новенькое.       — Не нравится? Могу называть тебя «сексуальной попкой», тебе вполне подходит.       — Когда-нибудь ты запомнишь мое имя.       — Сомневаюсь, конфетка.             Они сидят на диване, потягивая вино и разговаривая. Этот вечер, эта ночь принадлежит только им. И они собираются насладиться ей. Только вдвоем.