love me anyway

      Вопреки заявлениям всех этих уличных зевак, фальшивых поклонников, фанатов и их собственных бывших одноклассников, Бакуго помнит.       Он помнит каждое прикосновение к Изуку, приятное и не очень.       Помнит каждый удар, даже те, для которых он был уже достаточно взрослым, чтобы понять, что так нельзя. Помнит, и каждый из них по сей день отдаётся в голове болезненными импульсами, словно ножами, режущими префронтальную кору. От каждого такого воспоминания, руки немеют и отказываются двигаться, а ноги сводит судорогой, что в пору упасть на землю, схватиться за мышцы и взорвать их разочек да посильнее. А иногда хочется поджечь собственную голову, чтобы воспоминания эти оставили ночные кошмары в пшеничной голове, такой похожей на взрыв.       Катсуки помнит каждое «случайное», вынужденное, надуманное прикосновение-совпадение, которое отдавалось в сердце испуганной остановкой, промедлением, запоздалым эхом тысячи бабочек в животе. Помнит каждую мысль в голове, ещё недостаточно взрослой, чтобы понять такие сложные чувства, как любовь или привязанность. Помнит каждый вопрос в своём нитроглицериновом мозгу, ответом на который неизменно были эмоции слишком эмоционального пятнадцатилетнего мальчишки с выдуманной личностью и уверенностью, которая никогда не обеспечивала чего-то такого интимного, но желанного, как взаимность другого подростка.       Он помнит грубый подзатыльник, что, как и все предыдущие, являлся беспричинным и наглым, абсолютно недостойным героя, когда ботан узнал, что ко всему прочему ещё и является омегой. А ещё он помнит резкое желание не ударить, а погладить по голове другого подростка из-за запаха, что излучали не только волосы, но и всё естество Мидории. Что-то такое особенное промелькнуло в том прикосновении, и Бакуго просто не смог воспротивиться этому чувству, задержался рукой в чужих прядях чуть дольше, чем положено, поглаживая их, перебирая пальцами, вдыхая аромат яблок, мыла, чистого постельного белья и молока.       Кто бы мог тогда или когда-либо подумать, что это сочетание способно свести альфу с ума?       Бакуго помнит, в какой именно момент прикосновения между ним и Изуку стали чаще. В какой-то момент они, гонимые не столько составом своей крови и природными особенностями, сколько своими необоснованными чувствами, стали такой же обыденностью, как и душ, приёмы пищи или воздух, необходимый для жизни. Лёгкое касание коленками по дороге в школу в метро, задевание пальцами при передаче бумажек на контрольной в классе, столкновение плечами, которые теперь вызывали почти в половину меньше агрессии, чем раньше.       Катсуки помнит первый, робкий поцелуй Мидории под листьями сакуры весной, до отвратительного похожий на сцену из какой-то мыльной оперы его мамаши, и свою первую реакцию, которая была полной противоположностью всему тому, что он тогда чувствовал. А ещё он помнит, как в следующий раз без разрешения или каких бы то ни было причин на это зажал Изуку у стены ЮЭЙ, желая почувствовать то же самое вновь.       И ведь он почувствовал.       Почувствовал и маленькие взрывы в животе, и такие вялые, редкие толчки сердца, похожие на удары молота о наковальню, и ватность ног, и покалывание на кончиках пальцев, и взрывы в голове, прямо в районе висков, и дикое желание и голод, которые никак не заканчивались, будто бы требовали, чтобы один этот момент, это особенное всем своим естеством прикосновение длилось целую вечность и никак не меньше.       И одно только это прикосновение… о, оно было неповторимым. Губы Изуку были такими мягкими, как первый снег, такими нежными, как лепестки роз, такими сладкими, как конфеты с карамельной начинкой, и такими же упругими, как кислый мармелад. Они были тёплыми, как зелёный чай, и одновременно холодными, как кусочек льда летом, желанными, как ничто прежде никогда не было так желанно Бакуго. Ощущение было, что Катсуки долгие годы жил под водой и только после этого поцелуя вынырнул из пучины, вдохнул свежий весенний воздух в свои легкие, расширяя их до немыслимых размеров. Словно он бродил по пустыне последние несколько дней с воспоминаниями о капельках воды на губах, но не имея возможности почувствовать её вновь во рту. Будто бы он провёл в битве всю свою жизнь и только сейчас вышел с поля брани, весь израненный, и увидел маленький шатёр мира с болотно-зелёной головой в нём.       Эти прикосновения стали постоянными с обманной пометкой «без обязательств». Где-то в углу, где-то за кустами, под деревьями, под мостами и на безлюдных улицах. Где-то, где никто не увидит, не узнает, не сможет ничего сказать. Не сможет обличить чувства, которые Бакуго так уверенно и самозабвенно игнорировал, уверяя себя, что это не больше, чем проклятый инстинкт альфы, который скоро исчезнет.       Хах, насколько же глупым это было, ведь с каждым новым поцелуем, с каждым новым проникновением в чужой рот, словно в запретный Эдем, чувства наполняли грудь, как радость заполняла мысли, и злость впервые в жизни покидала тело Катсуки, а желание распалялось всё сильнее.       Он видел чужой грустный взгляд, когда Бакуго уходил первый, приказывая омеге остаться позади настолько, чтобы они не пересеклись по пути домой. Видел и тот взгляд, которым Изуку наделял его в школе: чуть-чуть горестный и всё же полный желания, голодный до моментов, когда они оставались наедине. Помнит и те моменты, когда на поле битвы терял этот взгляд, когда другой, настоящий герой сосредотачивался на выполнении задания; когда они стояли по разные стороны баррикад, разделённые работой, и свои мысли в тот момент, что он никогда бы теперь не смог оказаться по другую сторону от Мидории, отгороженный пропастью в несколько кварталов.       Катсуки удавалось обманывать себя. Долго и вполне уверенно, пока прикосновений стало недостаточно. Пока того, что давал ему Мидория не стало критически мало, и того, что Изуку давал другим, не стало слишком много.       Тогда они первый раз переспали, и Бакуго не может ненавидеть себя ещё больше за это, чем ненавидит сейчас. Уже тогда он точно знал, что должен сказать, как и почему именно он должен это сделать, но он не стал. Может, испугался, может, застыдился, а, может, посчитал совершенно ненужным, и без того понятным, однако, что бы он там себе не надумал, это не было правдой. Вместо того, чтобы поступить правильно, как положено герою, Катсуки поджал хвост, как побитая жизнью на улице собака, и убежал, сделав то, чего не должен был. Впервые в жизни гордость и эгоизм Бакуго и впрямь перешли все границы.       Он воспользовался Изуку, точно зная, как на того это повлияет.       Воспользовался им, как куклой, как какой-то жалкой игрушкой, про которую Катсуки вспоминал, когда ему это было нужно, абсолютно игнорируя тот факт, что сам он никогда на самом деле не забывал про Изуку.       Они поговорили об этом слишком поздно, только когда Бакуго чуть не поставил Мидории метку в порыве страсти. Тогда всё стало ясно, и только после этого разговора, как не странно, Катсуки почувствовал себя правильно. Он помнит этот разговор до последнего слова и помнит, что впервые в жизни тогда смог прикоснуться к Изуку так, как тот того заслуживает.       Бакуго помнит, как они впервые пришли в ЮЭЙ, держась за руки, и пусть это было отвратительно, вопросы людей вокруг раздражали, выводили из себя, бесили и заставляли кричать благим матом, чужая рука в большой, мозолистой, с кучей ранок от первых нитроглицериновых вспышек казалась до ужаса расположенной на своём месте.       И пусть эти прикосновения за годы приелись и стали обыденными, Бакуго никогда не забудет ни их начало, ни середину, ни когда-нибудь неизбежно придущий им конец – со смертью ли или решением Деку подвести под всем черту.       Катсуки помнит их прикосновения рук, как нежно Изуку держал его ладони, когда они стояли перед алтарём. Конечно, ебаная Япония до сих пор не разрешила браки таким, как они, но это не означало, что они не устроят праздник всему тому, что Бакуго помнит так хорошо, что хранит в памяти с особой бережностью, как напоминание тому, почему он по сей день делает всё это. Он помнит белые костюмы, цветы в чужих руках, острые носки ботинок, запах чужих волос с новым персиковым шампунем и следы, оставленные ночью накануне. И да, Катсуки, несомненно, помнит придурочную улыбку Деку, не сходившую с его губ весь день, которую он целовал, и целовал, и целовал, с каждым разом всё снова и снова, будто бы не мог оторваться от этого ебаного ботаника ни на секунду.       Бакуго по сей день помнит всю свою клятву наизусть, от слова до слова, а клятву Изуку он переслушивает, как песню в наушниках, каждый раз, когда они ссорятся, убеждая себя, что это не конец.       Когда они приняли решение завести детей, это не было спонтанным или «по залёту», как у других. Это было сознательное решение взрослых людей, готовых к тому, что им предстоит, прочитавших все возможные книги и посмотревших видео-уроки с предупреждением о всех непредвиденных обстоятельствах.       Они хотели этого ребёнка, и Бакуго помнит каждое прикосновение, связанное с ним, от начала и до конца.       Он помнит ту самую ночь, когда Изуку забеременел. Он помнит каждый след, что оставил на чужой коже, помнит пальцы Мидории, цеплявшиеся за его плечи, помнит царапины на своей спине, помнит каждый поцелуй, будь то щека, шея, уголок губ или нос со лбом.       Он помнит, помнит, Бакуго помнит.       Помнит крики, вздохи, рыки и стоны. Помнит, как они засыпали под лунным светом и как просыпались, когда солнце только показалось за горизонтом. Помнит, как отнёс Мидорию в ванну, помнит, как они вместе принимали душ, как горячие капли скатывались по волосам и падали на ресницы. Помнит чужие веснушки, которые становились ещё больше под призмой капель воды. Помнит чуть красные от недосыпа глаза, но всё ещё зелёные, как те самые изумруды в ювелирном магазине, когда они покупали кольца. Помнит болотные пряди, мокрые и прилипшие к чужому лбу, и то, как он убирал их, целуя каждый сантиметр влажной кожи. Он помнит веснушки на чужих плечах, шрамы на руках, засосы на шее и по всему телу.       Бакуго помнит всё, включая положительный тест, который до сих пор хранится у него где-то в тумбочке.       Он помнит каждое прикосновение к животу. Когда они лежали дома, смотря какой-то очередной фильм про героев, и как рука Катсуки находила своё место на животе Изуку. Когда они спали, он неизменно обнимал Мидорию сзади, кладя руку на выпуклость в теле мужчины, или когда зеленоволосый обнимал его сзади, прижимаясь к спине особенной частью своего тела, где росла новая жизнь. Когда они ходили в общественных местах, рука Бакуго перемещалась с ладони Изуку на его талию, защищая от непрошенных прикосновений и гостей. Даже когда они сидели с друзьями, которым, казалось бы, можно доверять, рука никак не могла покинуть чужого живота.       И Катсуки помнит, как он проснулся среди ночи, когда ребёнок толкнулся. Он тогда расплакался, сидя в темноте. Рядом спокойно спал Изуку, даже не подозревая, что его возлюбленный сидит в слезах, переполненный теми чувствами, которые когда-то ещё мог контролировать. С ним были два самых дорогих ему человечка, и в тот момент он был уверен, что всё будет хорошо, потому что он представить себе не мог жизни без кого-то из них.       Всё изменилось очень быстро.       Бакуго помнит ту ночь, когда проснулся от цепких пальцев Мидории, вцепившихся в его руку, как в последний оплот чего-то разумного. Он помнит боль, первую боль от прикосновений Героя номер Один, которой никогда не испытывал прежде, и страх, прожегший путь в его душу в ту же секунду.       В ту ночь Катсуки проснулся в крови Изуку.       Случился выкидыш, и скорая просто не смогла помочь.       Им удалось спасти Мидорию, но не ребёнка. Срок был слишком маленьким, чтобы девочка смогла жить.       Вопреки всем прикосновениям, что Катсуки так отчетливо помнит, их любовь разрушилась за одну ночь.       Бакуго помнит, как кричал, как говорил то, что не должен был. Что это вина Мидории, что это он продолжал ходить на работу, когда ему дали отпуск, что это он не справился, не уберёг их малышку, которая вот-вот должна была увидеть свет. Помнит, вымученное и уставшее тело Изуку, поборовшее смерть и вынесшее то, как девочку буквально выскребали из него, из-под его сердца. А ещё он помнит, как по его щекам текли горячие слёзы, но совсем не помнит, как ударил стену, как сломал собственную руку, как взорвал стул в больничной палате. Помнит только, как его буквально вытаскивали из больницы друзья, а несправившиеся медсестры испуганно смотрели вслед.       Но их взгляды не были так страшны, как убитое, безразличное лицо Изуку, по которому одиноко, одна за другой, текли слёзы.       И вот сейчас он сидит у них дома, на кухне, впервые за несколько недель, проведённых в больнице, куда Бакуго неизменно приносил цветы, пытаясь вымолить прощение, а молокоотсос выуживает из груди Героя номер Один бессмысленную теперь еду. На его лице не отражается ничего, даже руки беспокойно не бегают вокруг, как это было прежде. Они висят вдоль тела, как абсолютно бессмысленный аксессуар.       За недели в больнице Изуку оброс, на его челюсти щетина, скопившаяся за несколько дней, а глаза красные, будто бы он не спал несколько дней, хотя парень только и делал, что бесконечно лежал в постели, бессмысленно пялясь в потолок. Он почти не ел, вставал, только чтобы сходить в туалет, и не разговаривал. Что бы Бакуго ни делал, Мидория был сам не свой. Он знал, прекрасно понимал, почему, но ему отчаянно хотелось это исправить.       Катсуки любил своего Изуку, несмотря ни на что.       — Думаю, я съезжу к маме.       Желание поговорить Мидории такое неожиданное, что Бакуго на секунду отрывается от посуды, которую мыл, и застывает буквально в воздухе. А потом громко фыркает и возвращается к работе. Он не будет устраивать праздник из чего-то нормального: Изуку необходимо привыкнуть к обычной жизни.       — Зачем это? Вы виделись буквально вчера.       — Хочу пожить у неё.       Сердце в груди неприятно колит, и в носу свербит.       — Но ты только утром вернулся из больницы.       — Я знаю.       Бакуго удаётся молчать только несколько секунд. С годами он не стал более чутким, но, как считает сам герой, это совершенно не проблема.       — Хочешь убегать, беги. Я за тобой гнаться не буду.       — Я не пытаюсь убегать, Каччан! Я всего лишь не хочу создавать проблем!       Бакуго стоит спиной к Изуку, поэтому может позволить себе улыбнуться. Впервые за несколько недель ему удалось вытащить хоть одну эмоцию из партнёра, пусть это и злость вперемешку с ненавистью.       — Это твой дом, Изуку. Ты не создаёшь здесь проблем.       — Теперь ты заговорил по-другому, — он снова бубнит себе под нос, и это раздражает.       — Да, представь себе, придурок!       — Если ты собираешься обзываться, то я, пожалуй, пойду собираться к маме.       Изуку встаёт из-за стола, готовый уйти, и Катсуки чувствует, как теряет его. Чувствует то, что надеялся никогда не почувствовать.       — Останься и поговори со мной, как мужик, хоть раз! — Бакуго удерживается от того, чтобы не разбить тарелку, и он считает это своей личной победой.       — Зачем? Чтобы ты продолжил орать? Я потерял ребёнка, Каччан, мне не до твоей бесконечной ненависти ко мне сейчас.       — Да ёб твою мать, я тоже потерял ребёнка! — Бакуго всё же разбивает тарелку, но Изуку даже не вздрагивает. Готов был к этому. — Да, я знаю, знаю, ты носил его под сердцем, но она была и моей тоже, Деку! Не ты один собирался стать отцом!       — Я не про это, — его голос такой спокойный, что его смело можно пускать в самые жуткие кошмары Катсуки.       — А про что же ты?!       — Я потерял ребёнка, Каччан, я не могу потерять и тебя, — Мидория смотрит в пол, длинные локоны закрывают лицо, но Катсуки отлично знает своего возлюбленного, чтобы понимать и без слов – тот плачет. Впервые за эти недели он даёт себе выпустить эмоции. — Я знаю, что бесконечно виноват, и мне кажется, что меня ненавидят все, включая моё тело, что сотворило это с нами, но я не могу вынести и твою ненависть. Я просто не готов, понимаешь. Я хочу, чтобы всё было как раньше, когда мы были счастливы, но этого так просто не забудешь. Мою вину так просто не забудешь…       Тело Изуку оказывается в объятиях Бакуго прежде, чем приземлиться на пол, и тот держит его как никогда прежде крепко. Мидория утыкается носом в чужое плечо и буквально разрывается на части от крика.       — Прости меня…       — Ты не виноват. Это не твоя вина.       — Можешь ли ты любить меня после такого?       — Я люблю тебя, успокойся.       Они сидят так очень долго, повторяя одни и те же слова, как сломанный магнитофон, пока Изуку не проваливается в беспокойный сон. Бакуго относит его на кровать и не выпускает из своих объятий всю ночь, потому что только так тот не плачет во сне. А сам Катсуки плачет, тихо и беззвучно, чувствуя боль другого мужчины, как свою собственную. Так и есть, боль у них одна на двоих и страхи похожи, как две капли воды.       Они снова прикасаются друг к другу, даже если эти прикосновения содержат в себе океан боли, не способной высохнуть никогда. Но только так Бакуго отчетливо чувствует, что они смогут любить друг друга, несмотря ни на что.