Стереокартинка

В его воспоминаниях Сережа всегда кричал. До Олега долетали какие-то звуки, ошметки слов и фраз, но в целом он не помнил, что именно Сережа говорил, все заглушал треск ломающегося мира. Звук лопнувшей нити, разорванной изящными, но такими сильными Сережиными руками. Они были вместе с детства, вместе эту ниточку лелеяли, укрепляли, еще не зная, что делают – лекции про соулмейтов детям не читают, дети крайне редко создают связь, а если и создают, то пробную, временную, потихоньку учась, чтобы в будущем создать стабильную, понемногу обжигаясь на невзаимности. Олег свое сердце предложил в 12, Сергей взял, как он всегда делал: целиком; сплетая, связывая, по ощущениям не ниткой, а целым клубком. Олегу казалось, что навсегда. Он любил эту связь. Любил Сережу во всех смыслах, которые так емко описывались англоязычным «soul mate», подчеркивающим, что связь – она не только и не столько про любовь и секс, сколько про душевное товарищество, понимание, бытие едиными. Олег даже не торопился переводить все в постель. Зачем, если впереди вся жизнь, а сейчас им по 14, но Олег уже бреет серьезную щетину, а Сережа все еще спит в обнимку с мягкой игрушкой? Не все было гладко, соулмейты тоже люди, и тоже ссорятся. Возможно, ослепленный этим утверждением, он и проспал момент, когда еще можно было что-то изменить. Сережа бросил его даже не ради кого-то, это было бы понятно, он просто заявил, что Олег его душит. Может, Олег и впрямь был слишком навязчив, но Сережу тяготила и сама связь, он обзывал ее удавкой, болезненно дергая – и совершенно не принимая никаких попыток что-то исправить. Олег старался, честно. Пытался поговорить, пытался поменять что-то в себе, в их быту. Предлагал Сереже свободу, пусть делает, что хочет, Олег просто будет тут, в квартирке, которую им выдали сразу после детдома, в первом по-настоящему своем доме (Олег даже умудрился кое-как с Сережиной и божьей помощью поступить на первый курс экономического, чтобы не забрали сразу в армию). Подождет, никуда не денется. Сережа разорвал нить накануне Нового Года – они с самого утра… Если быть честным, то с самого утра сучился Сережа, Олег же привычно гасил: отвечал спокойно, молчал на подначки. К вечеру Сережа сам себя накрутил; его уже нельзя было ни обнять, ни хотя бы слово нормально сказать. Олег предпринял последнюю попытку помириться, все же им сейчас к ребятам идти праздновать, ну зачем в ссоре-то… И тогда Сережа закричал. Олега хлестнуло оборванной связью, ошеломляя, сбивая с ног – буквально, Олег упал, ему казалось, что он умирает, по лицу текло горячее, и он не понимал, в каком положении находится его тело. Он не слышал, как Сережа ушел, из жизни и сознания выпало несколько часов. Олег очнулся под взрывы фейерверков и крики со двора: «С Новым Годом! С новым счастьем!» Новый год, стало быть, наступил, а вот счастья у Олега больше не было. Через некоторое время он все же соскребся с пола, дошел до ванны: лицо было мокрое от слез, в трехдневной щетине, которую Олег стал носить, терялась уже подсохшая струйка крови из носа. Мир, однако, двигался дальше, Земля не сошла с орбиты, твердь небесная не раскололась. Сережа явился третьего января (Олег косвенно искал, писал знакомым, которые у Сережи были везде), пьяный, с бутылкой шампанского в руке и… с засосами на шее. У Олега внутри оборвалось еще раз то, чего больше не было, а Сережа смеялся и напевал про шальную императрицу. У Сережи было все хорошо. Сережа к Олегу стал относиться как к соседу. Был soul mate, стал room mate, спасибо Сереже за познания в английском. Замороженность Олега он, кажется, искренне считал просто отходняком. К весне у Сережи появилась другая. У нее не было имени, но Сережа проводил с ней дни и ночи напролет, вывозя учебу только на природной гениальности. Другая была соцсетью, пока еще представляющей из себя разрозненные модули, но в голове у Сережи уже цельная и красивая. Сережа и правда выглядел счастливее. Он больше не пропадал в загулы, и среди всех, кто его окружал, Олег не видел бы конкретного человека – парня или девушки – кого бы Сережа выделял. К лету Олег понял, что не вывозит все это: Сережину новую любовь, людей, которые роились вокруг – Олег вдруг осознал, насколько ни один из них, этих гениев-самородков-самоучек, не похож на него – да к тому же у него пропал всякий стимул учиться, поэтому ВУЗ он откровенно бросил на пороге того, как его бы отчислили, и свалил в армию. Сережа несказанно удивился, он отчего-то забыл, что в мире существует такая вещь как армия (еще бы, у самого Сережи белый билет навсегда), но удачи пожелал и даже поехал провожать на вокзал. Это было самое трудное. У Олега все болела оборванная связь, хотелось бы сказать, что оборванной кишкой болела, но такого с Олегом никогда не случалось, так что болело, как то ножевое, которое он как-то схлопотал в случайной драке, после которой он тщетно отшучивался от Сережи и заклеивал рану пластырем. Пластырь не выдерживал, и оно опять расходилось, выворачивая края наружу, так что в итоге пришлось с температурой переться в травмпункт, шить и две недели пить дорогущие антибиотики, деньги на которые Сережа, не слушая возражений, взял из накопленного на комп. – Ты важнее, Олег. Олег в то время еще был важнее. Оборванные нити связи не зашивали, и пластырей для них не делали, так что Олег просто терпел. Беззаботного Сережу, который взял с него обещание писать хотя бы раз в месяц, красивого Сережу, который был лучше всех девушек на перроне, отстраненного Сережу, который легонько обнял на прощание, хлопая по спине и едва не складывая Олега от боли пополам. Сережа пошел к выходу с вокзала, когда поезд еще не отошел настолько, чтобы Олег потерял его из виду. Этот момент: Сережа улыбается и машет рукой, потом роняет руку и улыбку, кажется, тоже роняет – так быстро она исчезает с его лица – разворачивается и уходит, и ветер трогает хвост рыжих волос на спине; и тот Сережа, кричащий, виделись Волкову в кошмарах. Сперва частых, потом постепенно, по мере того, как оставшаяся без питания нить ссыхалась и отгнивала, подобно пуповине, кошмары приходили все реже. Олег отслужил срочную. К концу службы зарегистрировался во «Вместе», в Сережиной соцсети. Думал, что, раз там безлимитные сообщения, они станут общаться больше, но нет, Сережа по большей части отговаривался: столько всего, что в сообщении не уместишь. Олег поздравлял с Новым годом и Днем рождения, Сережа говорил спасибо. Олег не нашел в себе сил вернуться. Он сбежал снова, на этот раз на службу по контракту, даже не съездив в отпуск в Питер. Сережа назвал это профессиональным ростом и порадовался за Олега. Через год состоялась официальная презентация «Вместе». Олег смотрел кадры и читал репортаж. Сережа постригся, стал носить рубашку и брюки, правда, прекрасно сочетая это с кедами. Олег перестал Сереже писать, когда понял, что вся переписка свелась к поздравлениям, а на последние два ему и вовсе пришли автоответы. У Олега отозвалось уколом глухой боли в груди, которая жила там постоянно, мешалась комком зарубцевавшейся ткани. *** Олегу снова снилось, что Сережа кричит. На этот раз полугодовой рекорд без флешбеков побить не удалось, но хотя бы сон принес раздражение и боль в шее от неудобного сна, а не разъебанное душевное состояние и жгучие слезы в уголках глаз, за которые Олег себя ненавидел. Он уже прожил и пережил это расставание, человек свыкается со всем, и эти сны скорее напоминали сны человека, лишившегося в аварии ноги или руки: жизнь продолжается, но паршивого опыта не отменит ничто. Олег повзрослел окончательно, «зафиксировал убытки» и понял, что, в сущности, экономический был неплохой идеей, только вот возвращаться у него не было никакого желания. Служба по официальному контракту давно сменилась миссиями, на которые никто не брал с собой документов во избежание опознания, «Олег» сменился «Волком», волк-одиночка – волком стайным. Олег полежал с минуту, ожидая, пока успокоится заполошно бьющееся сердце, встал, откинул полог палатки. Рановато он сегодня улегся, надо было подождать, пока спадет жара, тогда в палатке не было бы так душно, и не снилась бы всякая чушь. Да, причина была только в этом, Олег хорошенько умел убедить себя, тщательно закрепляя полог, давая холодному ночному воздуху выдуть всю дрянь из палатки – а может, и из головы заодно. Ложиться обратно не хотелось, да и не поздно было, даже сидящие у костерка еще не разошлись. Олег закурил и пошел туда, искать у живых людей спасения от призраков прошлого. – Что, выспался уже, Поварешкин? – Вадик хохотнул, приветствуя. Накануне Олег всю ночь дежурил, несмотря на заверения, что он зря параноит. Как оказалось, не зря: перед рассветом к ним наведались гости, и, если бы не Олег, то на прошлой стоянке все бы и остались. Команда окончательно прониклась «чутьем Волкова» и никто не возражал, когда, вместо готовки ужина Волков молча и решительно отправился спать. Выспаться не вышло, что ж. Разговор, прерванный его появлением, продолжился. Джесси объясняла правила игры в кункен*, остальные внимательно слушали. Она закончила тасовать карты и начала раздачу. – Эй-эй, я правила слушал не с начала, – попытался откреститься Олег. – Ты их хотя бы слушал, в отличие от этих mierdas, – в картах Джесси была так же азартна и непримирима, как в бою, только в карты она играла честно. – Надо было на раздевание играть, раздели бы Поварешкина, – притворно завздыхал Вадик. – С твоей удачей в картах ты бы разделся весь уже на первом круге, – невзначай пробасил Шура. Все засмеялись, в том числе Вадик, тут же переиначивший бессмертную песенку из «Белого солнца пустыни»: – Не везет мне в картах, не везет в любви!.. Олег в очередной раз подумал, что до Вадикова отношения еще не дорос. Впервые Олег увидел такой ожог в армии. Кожа у сердца будто прожжена кумулятивным зарядом, вокруг лучами расползлись перекрученные жгуты шрама, совсем свежего, еще не обретшего цвет окружающей кожи. То, что в детстве ощущается небольшим жжением в груди из-за отсутствия взаимного стремления образовать связь или из-за того, что предлагаешь свое сердце не соулмейт-совместимому человеку, во взрослом возрасте отзывалось вот так, выжигало страшный след. Природа соулмейтов до сих пор оставалась неизученной. Почему с одними людьми можно образовать связь, а с другими нет? Почему с кем-то просто нельзя, а с кем-то выворачивает живым нутром наружу до кровавых рубцов? Почему, наконец, можно просто быть парой – любовниками, супругами, семьей – без всякого там предназначения? Сколько потенциальных соулмейтов у человека, и надо ли вообще искать своего? Каков механизм «эха», когда при первом прикосновении потенциальных соулмейтов оба проваливаются в какое-то воспоминание? Наука то и дело открывала новые гормоны и «спящие» клетки в человеческом теле, но все равно даже о дальнем космосе знаний у человечества было больше, чем о ближнем своем. Образ соулмейта романтизировали, демонизировали, пытались запрещать, то, наоборот, организовывали службы помощи, но так или иначе всю свою историю человечество искало любовь, и идея «предназначенности» друг для друга, пусть не однозначной, пусть вариативной, пусть не стопроцентно успешной – Олегов пример подтверждение тому, что мало найти соулмейта и даже мало образовать связь, иногда удержать ее оказывается невозможным – владела умами людей. То, что у Вадима на груди не только татуировка, Олег понял далеко не сразу. Вадим всегда шутковал, отпускал сальные шуточки и трахал все, что движется – в таком человеке сложно заподозрить несчастную любовь в анамнезе. Вадим позубоскалил, даже когда понял, что Олег оказался слишком близко, как раз на расстоянии, с которого уже можно увидеть, что красочные переходы и переплетенные линии почти на 100% маскируют характерные неровности и рытвины на широкой груди. Почти, да не совсем. – Насмотрелся, Поварешкин? – Вадим поиграл мышцами, делая вид, что не заметил, что Олега зацепила вовсе не физическая форма и даже не мастерство татуировщика. Олег даже забыл огрызнуться, что никакой он не Поварешкин. *** Кункен рассосался заполночь безоговорочной победой Шуры. Джесси материлась и обвиняла его в жульничестве, Шура сетовал, что играли не на деньги. Вадим подбросил в костерок еще один брикет. – Поварешкин, намути чаю, а? – прозвище все-таки прицепилось, тем более, что Олег, во-первых, и правда готовил лучше других, а во-вторых, потому что Вадиковы прозвища цеплялись намертво. Если тебя знает Вадик – он дал тебе прозвище. Если он дал тебе прозвище – тебя отныне так и называют. Чаем тут назывался кипяток с чем угодно, хоть с перцем. Пустой кипяток назывался белым чаем. Олег поставил емкость с водой на костерок. Если начистоту, то если с кем и проводить время, он предпочел бы как раз Вадика. Макс иногда высказывал ебанутые идеи. Джесси периодически подбивала к Олегу клинья и вообще женщина (не то, чтобы Олег хранил целибат все эти годы, но предпочитал какие-нибудь не очень трезвые одноразовые связи в плохо освещенном месте). Шура сам по себе предпочитал всем остальным Славу. Вадик мог часами молчать (что Олега устраивало) или травить какие-нибудь байки про древнюю Трою (что Олега, опять же, устраивало). Сон все равно не шел, Вадик залипал на звезды, яркие несмотря на бордово тлеющие брикеты костра. – Поварешкин. – А? – Олег снял кипяток и разлил по чашкам, помешивая, чтобы листья скорее раскрылись и осели на дно, и был все же чай, а не суп. – Ты знаешь, почему фараон Эхнатон считается первым в истории тоталитарным диктатором? Олег даже не знал, кто такой Эхнатон, его познания в диктаторах в основном касались новейших переворотов текущего десятилетия, но: – Нет. Расскажите, ВадимДольфыч. Настоящего отчества Вадима он как-то до сих пор не удосужился узнать, так что Дольфовичем звал в отместку за Поварешкина и за сходство с Лундгреном. Чаинки наконец распластались на целые листья, и Олег не глядя протянул Вадиму кружку, которую тот так же не глядя принял. Столкнулись пальцы на горячем металле. Олега как крюком подцепило и дернуло, подвесило в нигде, смешало и слепило четыре глаза в два, сложно, мозги не умеют так смотреть, мозгам слишком стерео картинка с четырех глаз (а оказывается, сквозь серые Вадиковы цвета видны такими же, Олег забыл, что уже смотрел через одни светлые — через синие Сережины). – Новогодние подарочки, разбираем новобранцев! – это звучит вслух, это Вадик сказал, когда они спускались по трапу. “Вот это жопа!” – подумал Вадик дальше. “Вот это клоун,” – подумал Волков. Группа прилетела тридцать первого, на месте уже готовился новогодний ужин, даже елка была – распечатанная на принтере на листах А4 и приклеенная к стенке. Первый Олегов опыт в ЧВК. Первая встреча с Вадимом. Потом их разведет почти на три года, за которые они не вспомнят друг о друге, потом – эпизодические задания вместе, в основном сопровождение. Много позже они снова оказались в одной группе – так или иначе те, кто срабатывается, образуют постоянный состав. Олег выплыл из воспоминания на моменте, когда после преодоления полуночной отметки в очередном часовом поясе, из которого был кто-то в группе, они все выстроились в одну длинную и кривую змейку и стали танцевать сиртаки, вытягивая шеи и наклоняя головы, чтобы видеть в ворохе ботинок тот, который показывал движения (четырьмя глазами ловить один ботинок было неимоверно сложно). Звуки музыки улетучились куда-то в звездную высь, возвращая в настоящий момент. Прошло несколько секунд, чай не остыл, угли не прогорели, обстановка не изменилась – несколько часов в воспоминании мозг промотал на очень большой скорости. – Да ну нахуй, – емко подытожил Вадим, отдергивая руку. Олег кружку все же уронил, чай впитался в песок одномоментно. Да не может быть, они знакомы столько лет! Олег срочно выудил то новогоднее воспоминание еще раз: в один из подходов, когда все танцующие разлепились, и, помахав ногами, сцепились в змейку обратно, Вадим оказался рядом. Его рука на плече лежала ровно по границе футболки, Олегова – на плече Вадима, обтянутом трикотажной камуфлей. Вот, три года спустя, они попадают в замес, и Вадим тащит его… За ворот разгрузки – Олег стучит пятками ботинок по камням, но плевать. А перевязывал его тогда… Его убили еще потом. Олег тащит Вадима, по-идиотски пропоровшего ногу арматурой – рука на плече, оба в перчатках без пальцев, но Олег держит Вадима там, где рукав, а Вадим свободной рукой отстреливается. Спарринг – в полной выкладке, даже в балаклавах – Вадим оставляет Олегу царапину затупленным ножом, на боку разъезжается ткань и кровит, служа сигналом к окончанию поединка, но повода касаться не было, Олег с пластырем справился сам. Они лежат в засаде, жопа к жопе, ляжка к ляжке, оба в штанах и ботинках. Но Олег столько раз передавал тарелки с едой, бутылки с водой, рожки патронов – а нет, поправочка, рожками в основном перекидывались, в бою за ручки некогда держаться. Да нет, не может быть! Но против фактов не попрешь: Вадим годится Олегу в соулмейты. О, как бы Олег сейчас хотел откатить все и не жить с этой замечательной в своем великолепном идиотизме информации. Какой Вадим? Какой Олег? Это даже не смешно, это пиздец! Вадим, видимо, был солидарен – Олег увидел его маячившим на фоне неба между двумя “Солнцепеками”, все же сильно далеко не ушел, не совсем дурак. Вадим обернулся, и Олег не успел сделать вид, что не смотрел. Вадим широкими шагами вернулся в круг света и обвиняющим жестом ткнул в сторону Олега зубочисткой: – Поварешкин, это пиздец! Олег молчал. Вокруг так-то разной степени вялости война, столкновения с замотанными в платки (то ли террористы, то ли такие же наемники, как они сами) противниками, они солдаты удачи, воины-ять-призраки-которых-тут-нет, какие к черту соулмейты? Вадим замолчал тоже. Может, он и не в курсе был про прошлое Олега, но оба знают, что Олег в курсе прошлого Вадика. Пусть без имен и трагичных подробностей, но Вадим один раз уже обжегся, и второй раз пробовать не стал бы даже при подходящих обстоятельствах. Ну хоть бы случилось что, ночной налет или любой другой рояль в кустах, который избавил бы от необходимости объясняться. Олег даже посмотрел на небо, не летит ли трассирующий, но сегодня его удача от него отвернулась. – Вадь… – Поварешкин… Начали одновременно и осеклись. То, что раньше было просто хорошим уровнем взаимопонимания, теперь стало клеймом; хорошо хоть не видел никто. Олег закурил. Вадим следил за его движениями жадно, видимо, привычка, которую он зажевывал зубочистками, снова о себе заявила. Упорства обоим было не занимать: просидели так до утра, и только выползший из палатки с душераздирающим зевом Слава напомнил Олегу, что это его вторая ночь без сна. Олега укачало в кузове грузовика в дневном переходе, он уснул прямо на своем рюкзаке. Они больше не говорили про это; Вадим по-прежнему рассказывал всякие байки за завтраком, обедом и ужином, Олег эти завтраки, обеды и ужины готовил. Самым херовым было то, что эта ебань с соулмейтством была сильнее здравого смысла. Оба пытались разойтись подальше: налево-направо в осматриваемых строениях, сидеть на разных краях “стола” за едой, спать в разных палатках, но с успехом получалось только последнее. Они случайно выходили друг на друга по коридорам; оба замечали, как ищут друг друга взглядом после перестрелки: в порядке ли? Сидя на противоположных концах стола смотреть друг на друга – мельком, пряча взгляды – было даже удобнее. Друг к другу тянуло, шептало подспудно “ну давай”. Вадим был не в Олеговом вкусе, но – теперь “но” имелось, теперь Олег невольно рассматривал возможность, представлял, что могло бы быть… что-то. По сложному Вадимову лицу Олег предполагал аналогичные мысли. Обоим трусливо хотелось, чтобы оно “как-нибудь само”, поэтому ни один не отказался, когда Джесси предложила в честь окончания операции развеяться. Ситуация подходящая: городок туристический, берег моря, клубы-хуюбы, новогодняя атмосфера, состоящая из пластиковых елочек в коктейлях и наряженных гирляндами пальм, бухло рекой. Бухло вообще делает жизнь проще. Вадик соперничал с Джесси размерами декольте. На женской груди розово-синие (“Это называется бисексуальный свет, mierdas!”) вспышки света выхватывали блестки – Джесси одинаково хорошо наносила камуфляж “под пустыню” и “под женщину”. Вадимова грудь вообще жила своей жизнью, освещение вкупе с пятым шотом и тем, что Вадим танцевал, создавало ощущение, что татуировка двигается, что скалятся звери и играют языки пламени. Олег смотрел на танцпол, инстинктивно отмечая положение группы, не в силах расслабиться. Залипая на Вадике, который, совершенно не стесняясь, двигался, зажигая всех вокруг. Олег вывалился из прокуренного клуба на улицу, подышать воздухом. Если обойти здание, то можно было выйти на берег моря, где песок был равномерно засран окурками и использованными гондонами (Олег остановился, услышав, что еще один гондон прямо сейчас используют за углом). Через некоторое время парочка из-за угла вышла, и Олег пошел вперед, к кромке воды. – Че грустишь, Поварешкин? – Вадик в компании ополовиненной бутылки местного вискаря, не очень талантливо косящего под Джек Дэниэлс, плюхнулся рядом. – Вадь, – Олег сидел в печали, какую вызывает слишком быстрое, но недостаточно обильное потребление алкоголя. Вадик продолжить не дал, сунул открытую бутылку, и Олег приложился, быстро прокатывая сорок градусов внутрь. Олег понимал, что рассказать надо, что Вадим чувствовал себя более беззащитным, что наверняка считал, что Олег чувствует превосходство оттого, что у Вадима был шрам, а у Олега не было ничего (на трезвую голову Олег вовсе не думал ничего такого сопливого). – Вадь, он меня бросил. – Кто? – Вадим резко забрал бутылку и приложился. Он что, подумал, что Олег тут с кем-то сейчас хотел? Не-не-не! – Там, – Олег мотнул головой, имея в виду Россию. – Я чего в армейку-то… Он меня бросил, сказал, что его душит связь, – он замолчал, не зная, как впихнуть весь свой пиздец в краткую форму. – У тебя был соулмейт? – Вадим осведомился тоном, каким обычно спрашивают, можно ли сесть за тот же стол в столовке. Олег покивал. – И он… Разорвал связь? Олег покивал еще активнее, склоняя голову ниже плеч. – Заебись мы с тобой неудачники, Волков! – Вадик чокнулся бутылкой с Олеговым лбом, глотнул и пихнул в плечо, мол, пей. Олег подзаправился – в бутылке осталось на донышке. Вадик забрал, воткнул бутылку в песок и приказал: – Го купаться. Олег проводил глазами Вадикову голую жопу – тот разделся догола, чтобы потом мокрые трусы не делали провокационных пятен на штанах – и стал раздеваться тоже. То ли полегчало от исповеди, то ли от того, что Вадик понял и принял, но настроение поползло вверх, и в воду Олег влетел на полном ходу, налетая на Вадима и притапливая. На мелководье завязалась потасовка. Вода была как подогретая, днем в такой сидеть было бы невозможно, но сейчас на контрасте с прохладой ночного воздуха было приятно. Вадим, как более тяжелый, все же придавил Олега к песку. Практически отсутствующий ночной прибой лизал по ребрам, теплая вода стирала границы между своим телом и чужим. Вадим прижимал собой, всем телом ниже груди. Он наклонился, касаясь Олеговых губ, совсем легко, не надеясь на продолжение. Начавшего вставать с него Вадима Олег поймал сам, вцепился в мощную шею, потянул на себя. Вадим подставил руки как опору, не давая Олегу опустить голову в воду. Вадим шевельнулся, пропихивая свое мышцастое бедро меж Олеговых, и Олег выдохнул в голос, потерся – стояло у обоих. Вадим сполоснул руку, смывая с ладони песок, обхватил оба сразу широкой ручищей. Они прижимались лбами, жмурясь, то целуясь, то просто дыша друг другу в губы. Перед самым краем Вадик задвигал рукой с частотой пулеметной очереди, засосал олегову губу, прикусил, Олег дернулся от контраста боли вверху и удовольствия внизу и кончил первым. – Повар-решкин, бля… – Вадим отстрелялся тоже и отвалился, давая водичке смыть лишнее. Олег чутка подтянулся и положил голову на песок, куда не доставала вода. – И что, мы теперь типа вместе? – Олег спросил, все еще осоловело глотая половину гласных. – Хах, секс не повод для знакомства, Волков! – Вадик напротив, зарядился энергией, и его белую лыбу было видно даже в скудном освещении. – Кстати, а ты куда сейчас планировал? – он встал, заходя чуть глубже и ополаскиваясь от песка и не только. Олег пожал плечами: – Не знаю, спрошу в чатике, че есть, а так пока тут перекантуюсь пару дней. – А как же отпуск? У нас же сейчас большой перерыв. Олег покачал головой: – Некуда. – Поварешкин, – Вадик встал над ним в позе колосса Родосского, – ты ж у нас питерский? – Ну, – Олег старательно смотрел повыше, в лицо. – Го в столицу в гости.