Золотыми чернилами

      Бруно смотрит в пол или в одну точку в пространстве, неуклюже зарывается ладонью в волосы, смеётся неловко и всё поглядывает на стены, так, мельком, бросает взгляды меньше секунды, ошибочно думая, что никто этого не замечает, и всё время проводит в своей башне, забывая есть. У Мирабель сжимается сердце, когда она поднимается к нему с ещё дымящейся тарелкой маминой стряпни и парочкой ареп, а он смотрит на неё виновато, извиняется за то, что так утруждает, и берёт своими худыми руками еду, благодаря с осторожной улыбкой.       Его хочется укутать потеплее, обнять, прижать к себе и держать долго-долго, оставляя невесомые поцелуи на щеках и губах — но он дядя, и неродственная нежность с её стороны была бы чем-то неправильным, поэтому Мирабель просто шьёт ему новое пончо с вышитыми ярко-жёлтыми бабочками, цветами и мордочками крыс, проглядывающих через высокую траву, теплее его нынешнего, прохудившегося, в котором он сам наверняка мёрзнет в своей холодной башне, наконец заканчивает многодневную работу и, складывая в перевязанную зелёной лентой коробку, дарит ему в один из вечеров, когда снова приносит пропущенный ужин, чтобы согревать его если не теплом своих ладоней, то хотя бы чем-то, созданным её руками.       Мирабель часто ворочается без сна, думает, как могла прийти к этому — и не находит точного ответа, только строит догадки, хрупкие, как карточные домики, легко ломающиеся при малейшем дуновении ветра. Бруно Дядя Бруно милый, очаровательно-забавный, у Мирабель в груди разливаются тепло и щемящая нежность при одном взгляде на него, такого близкого — только выйти из комнаты, подняться по лестнице в его башню, открыть дверь и проехать по песку, сжав губы и отряхивая волосы, и отвечать потом улыбкой на слабые всполохи радости на его лице — но такого далёкого.       Рядом с Бруно дядей Бруно хорошо. Только он её понимает в полной мере — Джульетта, как бы ни старалась, не смогла, сёстрам, как оказалось, тоже было непросто — но это всё равно не то, а вот дядя Бруно…он знает, что она чувствовала до его возвращения, сам это чувствовал, только по иным причинам.       Девочка без дара и мужчина с даром пугающим — они две стороны одной медали, и это вызывает в Мирабель трепет и волнение. Она чувствует, как расплывается в широкой глупой улыбке, и закусывает губы, безуспешно стараясь подавить мысли о том, что они идеально подходят друг другу, дополняют, как цветы и бабочки. Но он дядя, о чём Мирабель думает?       Он называет её своим солнцем в один из тех многочисленных разов, когда Мирабель приходит в его башню со своим шитьём и просто говорит обо всём подряд, чтобы ему было не так одиноко, чтобы он снова не оставался один на один со своими гнетущими, давящими мыслями. Он признаётся, неловко смеясь, потирая запястья и смотря в сторону, что после возвращения только с ней ему уютно, что она одним своим присутствием словно бы освещает его существование и прогоняет тьму мыслей, и Мирабель смотрит на него растроганно и влюблённо, радуясь, что он не видит этого взгляда.       Возможно, её любовь выросла из желания быть нужной?       Или из желания его спасти, вытянуть из мрака и показать, какой яркой может быть жизнь?       Что ж, если она — солнце, то Бруно дядя Бруно — луна.       У него холодные руки, и Мирабель замерзает, когда берёт его ладони и выводит из башни, подмигивая упирающемуся Бруно и убеждая, что его ждут на семейном вечере с играми, желая, чтобы он проводил время с их семьёй, ведь даже у луны на небе есть звёзды. Он бледный, тусклый, будто потерял традиционную яркость семейства Мадригаль за долгие десять лет, проведённые за стенами в тени чужих жизней, с тёмными кругами под глазами и непослушными путаными волосами. У Мирабель сердце разбивается каждый раз, когда она видит, как Бруно теряется среди членов своей семьи, но склеивается заново, стоит ей увидеть его улыбку, адресованную племяннице.       Что ж, если она — солнце, то он — Луна, и Мирабель будет стараться гореть ещё ярче, чтобы Бруно отражал её свет, пока не научится гореть самостоятельно вновь.       Она проводит в его башне времени больше, чем в своей комнате, болтает с ним о разных вещах, поначалу больше ведя монологи, но со временем всё больше и больше подключая Бруно дядю Бруно к разговорам, давая ему возможность выговориться. Он говорит неуверенно, запинаясь, часто повторяется и делает паузы поначалу, будто разучившийся говорить за время, проведённое с крысами в стенах, но его голос обретает силу и уверенность, он говорит всё охотнее, видя, что Мирабель слушает его внимательно и с интересом, и смотрит на неё с благодарностью, обнимая совершенно по-родственному на прощанье, когда она, подавляя зев долгое время, наконец сдаётся и уходит спать.       Мирабель плачет каждую ночь, и если бы её слёзы были чернилами, она бы исписала все стены Каситы своей любовью мелким почерком. Дядя Бруно называет её сокровищем — чернила были бы золотыми.       Да, он дядя, но она не помнит его, для неё Бруно — чужой человек, но Мирабель понимает также, что для Бруно она — маленькая племянница, которую он убаюкивал иногда, когда Джульетта с Агустином уставали, с которой играл и гулял, которую носил на руках и подкидывал в воздух, слушая звонкий детский смех. Мирабель его не помнит, но вот он её не забыл, и Мирабель даёт себе слово, что спрячет всё глубоко внутри, никак не проявит и поможет дяде вернуться в семью — он больше не прячется за стенами, но теперь скрывается в башне, всё ещё не чувствуя себя дома.       Однажды Мирабель называет его просто Бруно, как часто зовёт его мысленно. Семья обедает, и она просит его передать соль, а потом, осознав, что сказала, замирает, надеясь, что этого никто не заметил — дядя просто отдаёт ей солонку, даже не обратив внимания, и всё идёт как прежде. С тех пор иногда ей снится страшный, пугающий до дрожи по всему телу сон, где о её чувстве узнают, смотрят на неё жалостливо и обвиняют во всём Бруно, искусителя, паразита, пользующегося Мирабель, её юностью, светом, теплом, и, когда он приходит, ничего не понимающий и даже не подозревающий, на него смотрят ненавистно и Джульетта, заботливая Джульетта, в заблуждении стремящаяся защитить свою дочь, даёт брату пощёчину, и никто во всей семье не слушает Мирабель, рыдающую и пытающуюся всё объяснить, не верят тому, что она сама полюбила Бруно, и называют всё случившееся грехом, самым подлым из всех. Мирабель просыпается в скомканной постели с привкусом соли на губах и мокрой от слёз подушкой и убеждает себя яростно, что в любви её — светлой, платонической — греха нет. Любить его больно, страшно, неправильно, но Мирабель в этом запретном чувстве находит источник своего света, и она никогда не раскроет этого, никому не признается, только испишет золотыми чернилами стены Каситы в очередном сне и поможет Бруно по-настоящему вернуться в семью.       К утру она приводит себя в порядок и встречает на кухне Бруно дядю Бруно, помогающего сёстрам готовить. Он общается с ними чуть скованно и улыбается смущённо — но он сам вышел из башни и предложил помощь, собрав волосы с поблескивающей на солнце сединой в хвост и закатав рукава рубашки — Мирабель чуточку краснеет от того, как ей нравится открывшаяся картина. Дядя Бруно желает ей доброго утра, весело подмигивая и беззвучно шевеля губами, говоря спасибо.       И Мирабель улыбается, думая, что всё делает правильно.