Воздушные замки

Hurts — Somebody To Die For

Черный интерьер ночного клуба озаряется цветными лучами. Феликс морщится от стрельнувшего в глаза розового, проводит пальцами по россыпи зеленых точек на предплечье, прежде чем они ускользают дальше в темноту, и недовольно щурится, разглядывая толпу. В клубе душно, пахнет потом и пролитым тут и там алкоголем, пьяные первокурсники и редкие старшие обжимаются прямо на танцполе, не стесняясь чужих взглядов. Впрочем, каждый здесь занят самим собой, а если повезло — собой и партнером на эту ночь. Даже если бы у Феликса был партнер, сегодня он не смог бы посвятить тому время. К сожалению, в его крови нет ни капли алкоголя, динамичная музыка не побуждает присоединиться к общему безумию, и на вылизывающие друг другу рты парочки он косится исключительно осуждающе. Все потому, что на его руке красуется яркая светоотражающая лента. Феликс — один из организаторов, и в его задачи этой ночью входит не допустить преображение неофициального посвящения в студенты в вакханалию. По идее, в этом ему должны помогать еще несколько человек — такие же старшекурсники, как и он сам, но Феликс уже видел некоторых из них развлекающимися за барной стойкой или флиртующими с милыми первокурсницами. Поэтому последние полчаса Феликс ходит особенно раздраженный и еле сдерживается от того, чтобы не начать душнить и не испортить всем праздник. Два часа назад он вытащил из туалета первого перепившего студента. Час спустя его коллега выводила из клуба девушку, успевшую принять нелегальные вещества, и увезла ее на такси домой — пусть уже там разбирается семья. А вот полчаса назад в стельку пьяные перваши посыпались просто градом: хоть немного осознающие реальность добегали до туалета, менее везучим доставались раковины, а кого-то застигало по дороге или даже прямо на танцполе. Феликс никогда не думал, что будет убирать столько чужой рвоты, но теперь от одних воспоминаний мерзкий запах встает у него в носу и не проходит, как бы он ни старался. Поэтому, когда Чан отбирает у него швабру и отправляет отдохнуть, Феликс едва не со слезами на глазах выдыхает и спешно ретируется в общий зал. На привилегиях организатора пробившись сквозь очередь к барной стойке, он берет себе стакан простой колы со льдом и прикладывает холод к разболевшейся голове. Даже музыка уже давит не так сильно, как запахи, но Феликс все равно предпочитает уйти в небольшую подсобку, которую клуб разрешил использовать организаторам для хранения их верхней одежды и всяких вещей вроде аптечки или инвентаря для проведения конкурсов. Он надеется, что большая часть команды дежурит в зале или в коридорах, и внутри никого нет, но… — Ликси? Сердце екает и резко падает вниз, чтобы спустя несколько секунд снова забиться в груди. — Хен, — устало выдыхает Феликс, замерев на пороге, но заставляет себя сделать шаг внутрь и прикрыть дверь. Он неосознанно искал Минхо в толпе каждый раз, когда бегал туда-сюда из туалета в общий зал и обратно. Изредка тот мелькал с аптечкой то тут, то там, но в последние полчаса пропал и вот где оказался — в подсобке, слишком близко прижатый к Джисону, с рукой на его талии и губами около чужого красного уха. Увидев Феликса, они оба распрямляются, но не отскакивают друг от друга. Минхо улыбается так, будто чрезвычайно рад Феликса видеть; Джисон явно смущен намного больше, но он выглядит таким крошечным и счастливым, что Феликс даже не может на него злиться. Как он вообще может злиться на своего солнечного близнеца? Конечно Феликс знает, что между ними что-то происходит, он наблюдает за этим последние два месяца. И его совершенно не должно волновать, что еще больше полугода назад Минхо отнекивался от влечения к мужчинам и фыркал на мягкие предложения Феликса посмотреть обучающие видео на ютубе или записаться к лгбт-френдли психологу, чтобы разобраться в себе. Сам Минхо, конечно, совершенно не должен знать, что Феликс влюблен в него уже как год — ровно с прошлого посвята, когда они в пьяном откровении признались друг другу, что были бы не прочь сейчас с кем-нибудь поцеловаться. Тогда Феликс в первый и последний раз узнал, каково это — почувствовать эти руки, властно держащие его за талию, впиться в красивые мягкие губы с остаточным вкусом алкоголя… А потом, дрожа от леденящего ветра в курилке, прийти к выводу, что это было маленьким недоразумением, которое никак не должно повлиять на их дружбу. На дружбу это не повлияло. На Феликса — да. На Минхо, на самом деле, тоже, просто он не хотел признаваться в этом даже себе. — Ты как? — первым отмирает Джисон, участливо заломив брови. Он тыкает Минхо в бок, чтобы тот подвинулся дальше по дивану, и похлопывает по освободившемуся месту рядом с собой. — Иди сюда. Бедный, ты уверен, что все это стоило того? Феликс фыркает и подбивается к нему под бок. Протянув руку, Минхо тут же зарывается пальцами в его волосы, начиная массировать голову, и Феликс растекается рядом с ними двумя маленькой несчастной лужицей. — Я не мог отказать Чани-хену, — бурчит он недовольно, — и думал, что будет интересно. Ну, знаешь, получить новый опыт, развлечься, познакомиться с ребятами… А не убирать за ними рвоту и- — Так, цыц, — внезапно подает голос Минхо. — У тебя же перерыв, верно? Перестань об этом думать. Расслабься и вспомни о чем-то другом. Феликс надувает губы, но послушно прикрывает глаза. В какой-то момент Джисон пытается достать что-то из кармана, но Минхо шикает и на него, и в подсобке сразу становится так тихо, что сознание Феликса начинает потихоньку уплывать. Он думает, что не уснет, но уставшее тело решает за него. Погружаясь в тревожную дрему, прерываемую хлопками двери, чьими-то голосами, шорохами и скрипами, Феликс не понимает, где сон, а где реальность. Вот кажется, что его снова обхватывают крепкие руки, но, приоткрыв один глаз, Феликс все еще видит рядом с собой Джисона, бесшумно играющего в телефон; а вот видится, что Минхо, присев на корточки, закутывает его в свое бежевое пальто, но оно не исчезает ни спустя одно, ни два, ни три коротких пробуждения. Джисон приятно пахнет. Феликс утыкается носом ровно в то место на плече, куда Джисон наносит парфюм, и запах на удивление не бесит его перегруженные чувства. Как бы странно это ни звучало, но Феликс любит и Джисона тоже. Странно не потому, что так считает сам Феликс, а потому что он пока еще не встречал ни одного человека, кто разделял бы его взгляды на влюбленность. Для Феликса совершенно нормально испытывать влечение к нескольким людям сразу, особенно — если это его близкие друзья, которых Феликс любит как людей и ценит больше жизни. Он не боится испортить своими чувствами их отношения, потому что для него любовь и дружба идут рука об руку. Он не знает, как может быть по-другому. Кто-то считает, что любовь делится на многие-многие виды, но Феликсу это непонятно. Он по-особенному любит родителей и сестер — бесспорно, он с нежностью относится к животным и детям — да, но остальные люди для него как будто делятся на две категории: «люблю, потому что он особенный в моей жизни» и «не люблю, потому что не знаю этого человека настолько хорошо». Может быть, он слишком щедро разбрасывается своими чувствами, но он всегда долго приглядывается к человеку перед тем, как назвать его своим другом. Настоящим другом, близким по духу и убеждениям, готовым не только делиться своими проблемами, но и оказывать поддержку в ответ, а еще никогда не убегать от ответственности за свои слова и действия. Может быть, именно потому, что у Феликса на самом деле много требований к людям, которых он хочет называть своими друзьями, этих же людей он готов назвать своими партнерами — требования настолько совпадают, что грани стираются. Так или иначе, с Минхо и Джисоном — и с ними обоими, и с каждым из них по отдельности — у Феликса образовалась неповторимая связь. Минхо был для него просто заботливым хеном, пока не перерос в самого близкого, проницательного, внимательного друга на свете; Джисон же просто оказался потерянной половинкой его души, понимающий его с полуслова и полувзгляда, сам нуждающийся в Феликсе не меньше, чем Феликс в нем. И если эти двое в какой-то момент стали самыми особенными для него, то почему Феликс должен делать вид, что это не так? Разве что если он не хочет стать третьим лишним в чужих отношениях. — Ликси, просыпайся, — нежно произносят где-то наверху, заставляя вынырнуть из долгого, но беспокойного сна. Приходится сесть, сонно оглядываясь по сторонам. Рука на талии оказывается рукой Джисона, мягко придерживающего его, чтобы Феликс не сполз с его плеча и не свалился на пол. Перед глазами материализуется лицо Минхо, смотрящего на него с ласковой усмешкой. — Сколько времени прошло? — бормочет Феликс, чувствуя себя самым помятым на свете человеком. — Уже утро? — М, пять тридцать, — подтверждает Минхо. — Ты проспал полтора часа. Рука не поднялась разбудить, но ты ничего и не пропустил. Джисон над ухом фыркает, но Минхо посылает ему предупреждающий взгляд. Феликс решает, что выспросит подробности произошедшего как-нибудь потом. Завтра, или даже на следующей неделе, когда окончательно оправится от стресса после вечеринки. — Кто-то еще остался? — интересуется он, поеживаясь. — Через полчаса нужно будет всех разгонять… Минхо неопределенно пожимает плечами. — Все оставшиеся более-менее трезвые, от них не будет много проблем. Хочешь посидеть здесь? Или можем выйти и немного потанцевать. — Никто из оргов уже не напрягается, так что не переживай, ничего делать не нужно будет, — добавляет Джисон. Феликс благодарно улыбается им обоим. — Давайте выйдем. Извини, Хани, ты не устал сидеть? Джисон только отмахивается. — Ты же знаешь, я не люблю толпы и пришел по большому счету к вам с хеном. Так что у меня просто появилась причина здесь находиться, я же не орг. Феликс любит их двоих так сильно, и невозможность сказать это прямо здесь и сейчас убивает его. Они выбираются из светлой подсобки в интимную темноту клубного зала. Первым делом Феликс отходит к бару, где, как он помнит из плана, уже час не выдают алкоголь. Он берет просто прохладную воду, чтобы смочить горло, одновременно наблюдая за перемещениями Минхо и Джисона, чтобы не потерять их среди поредевших первашей. Отставив опустевший одноразовый стаканчик на барную стойку, Феликс по кругу обходит зал, чтобы добраться до друзей, облюбовавших дальний уголок танцпола. Туда не достает часть разноцветных лучей, поэтому в полутьме их прижатые друг к другу тела выглядят особенно сокровенно. — Ликси, — зовет Джисон, заметив его в стороне, слегка замешкавшегося. Они с Минхо так естественно расцепляют руки с одной стороны, приглашая Феликса к себе, что тот как по волшебству забывает о переживаниях. Он ныряет к ним, ощущая себя маленьким, но таким важным кусочком пазла, и мягкие похлопывания по спине и ягодицам заставляют его смущенно хихикнуть и забросить свои руки на талии друзей. Они молча покачиваются из стороны в сторону под один из медляков, которые к концу вечеринки начали включать через песню. Минхо то и дело щекочется, вызывая фыркающие смешки, и они практически каждую секунду переглядываются так, будто знают какой-то чрезвычайно важный секрет, доступным только им троим. Джисон негромко подпевает известным мелодиям, вызывая на лицах улыбки, а Феликс руководит их покачиваниями, балуясь и меняя то их направление, то такт. Когда включается незнакомая песня с очень сильно отличающейся от предыдущих мелодией, все трое нелепо замирают, прежде чем вполголоса захихикать друг над другом. И пока Минхо и Джисон все так же переглядываются, Феликс внезапно вслушивается в текст. «I could drag you from the ocean, I could pull you from the fire», — поет солист проникновенно. «And when you’re standing in the shallow, I could open up the sky». Феликс задумчиво подвисает. Джисон одними глазами указывает на него Минхо; тот растерянно заламывает брови. Слушая слова, Феликс совсем не замечает, как прямо перед его лицом Джисон наклоняется к Минхо и шепчет на ухо перевод. Очнувшись только после душераздирающего «And I don’t need this life, I just need somebody to die for», Феликс успевает как раз к моменту, когда взгляд Минхо, обращенный на Джисона, наполняется неописуемой любовью. И вкупе с текстом это так сильно его пробивает, что приходится проморгаться, чтобы не заплакать совершенно позорным образом. — Эй, Ликси, — окликает его Минхо. Становится неожиданностью, что его любящий взгляд ничуть не меняется, обращенный на Феликса. — Можно я тебя поцелую? Мир останавливается, а потом продолжает вращаться с бешеной силой. Феликс ловит на себе сразу два выжидающих взгляда. Он растерянно смотрит то на одного своего друга, то на другого, на их взволнованные лица… и разрешает себе не думать. — Да, можно, — выдыхает он прерывисто. Губы Минхо оказываются такими же мягкими, как он и помнит, но в этот раз на них чувствуется только легкий, ненавязчивый привкус ананасового бальзама. Минхо в меру напорист, прикусывает губу, прежде чем прильнуть снова и свести Феликса с ума. Он слышит шумный вздох со стороны; сложно забыть, что они не одни, что рядом с ними — еще один человек, которому Феликс без раздумий отдал бы свою жизнь. Отрываясь от Минхо, он задыхается от собственных чувств. — Хани? — просяще скулит он. В эту секунду Феликс как никогда благодарен их невероятному умению понимать друг друга с полувзгляда. Джисону не нужно слов, чтобы прочитать его. Он целуется мягче, чем Минхо, но при этом намного эмоциональнее — дрожит так, будто сейчас отключится от нахлынувших на него чувств, и Феликс даже находит в себе рассудок успокаивающе погладить его по пояснице. В конце концов, их ласково, но твердо осаждает Минхо. — Ну все, все, — посмеивается он довольно, выглядя чрезвычайно сытым. Феликс не может не заметить его покрасневшие уши, но еще сильнее краснеет сам, когда Минхо оставляет мимолетный чмок на губах Джисона. — Давайте не будем давать зевакам поводов для слухов, пока не разберемся со всем сами, хорошо? Не давая Феликсу времени загнаться, он продолжает: — Ликси, ты нам обоим очень нравишься, — Джисон согласно мычит, пока от волнения не способный сам связать даже двух слов. — Ты свободен завтра после пар? Может, зайдем ко мне и все обсудим? Феликс прикусывает губу и часто-часто кивает, расплываясь в счастливой улыбке, когда Минхо ворует у него еще один поцелуй. — А теперь нам пора еще немного поработать. Без десяти шесть, надо гнать первашей к гардеробу. Невероятно трудно отлепиться друг от друга и оставить Джисона дожидаться их на диванчиках, но Феликс чувствует себя окрыленным, вышагивая по липкому танцполу бок и бок с Минхо и касаясь ладонью его ладони. На мгновение перед тем, как разойтись, тот сплетает их пальцы. *** Утро понедельника выдается совершенно отвратительным. Из-за того, что вчера — в воскресенье — он добрался до дома только к половине восьмого утра и потом проспал до трех дня, вечером Феликс очень долго не мог заснуть. В итоге — недосып, болящая голова и абсолютное нежелание видеть в университете лица первокурсников, доставивших им проблем. Он туже затягивает шнурки на капюшоне, поправляет козырек кепки и, нахохлившись, устраивается в конце коридора, где у них проходит лекция — чтобы отсрочить неизбежный шум в аудитории на сотню человек. Он никогда не признается себе, что на самом деле еще и адски нервничает. После того, как они разъехались, Минхо и Джисон по очереди отписались, что приехали каждый к себе домой, и пропали. Не то чтобы им было свойственно писать друг другу каждую секунду… но Феликсу отчего-то кажется, что за сутки порознь они обязательно передумают и откажутся от всех своих слов и обещаний (даже если он прекрасно знает, что его друзья не такие). (Все-таки он не дружит близко с людьми, которые не умеют брать ответственность за свои поступки.) До начала пары остается три минуты, когда Феликс, задремавший у стены, чувствует, как его окружают знакомые пары рук. Он приоткрывает один глаз, натыкаясь на такого же помятого, как и он сам, Джисона, и будто сошедшего с обложки модного журнала Минхо. Сравнение заставляет его легко улыбнуться, и двое напротив сразу подхватывают его улыбку. — Доброе утро, Ликси, — шепчет Джисон. Его хватает только на смазанный поцелуй в щеку — потом он сползает, укладываясь Феликсу на плечо, и громко зевает. Минхо, конечно же, чувствует себя намного бодрее и пользуется тем, что коридор вокруг них пуст. Он поворачивает лицо Феликса к себе, чтобы поцеловать его долго и чувственно. — Доброе утро, чаги, — мурлычет Минхо. Феликс расплывается от всего сразу — от его «чаги», ранее использовавшегося только по отношению к Джисону, и от их нежных знаков любви. — Привет, — шепчет он в ответ. Утро наконец становится действительно добрым.