Domingo en fuego

— Слу-у-ушай, Эрнандо, — протянул Хорхе, ёрзая на обшарпанном табурете. Старый предмет мебели скрипел и шатался от каждого его движения, грозясь рухнуть в любой момент. — А почему это кресло всегда занимаешь именно ты? — У меня болит спина, — проворчал его приятель, потягиваясь и предусмотрительно разворачивая карты, сложенные в руке веером, рисунком к себе, — Я вынужден целыми днями таскать тебя на своём горбу только потому, что лестницы и табуреты, о Великий-И-Незаменимый-Шпаклёвщик-Трещин-На-Потолке, изобрели не для тебя! Ты хоть и доходяга, а тяжеленный, что твой булыжник! — Во всяком случае, это ваше гениальное изобретение, — Хорхе сильнее заёрзал на табурете, — создано точно не для моего костлявого седалища. Это нечестно! — тут его взгляд остановился на комбинации из четырёх "восьмёрок", аккуратно выложенных на широком подлокотнике оранжевого кресла. Победно ухмыляясь, он протянул руку к банку... — А это, по-твоему, честно? — взвился Эрнандо. — Ты уже третью канасту закрываешь, а у меня ни одной! — Ты сам "восьмёрку" в банк положил! Значит, я имею полное право его взять... — Хорхе придвинул стопку карт к себе. — Чего тут нечестного? Вместо ответа Эрнандо дал ему лёгкий подзатыльник. Ведро, надвинутое на затылок, съехало на глаза, жестяное донышко стукнулось о темечко, но густая шевелюра смягчила удар. Из-под ведра на плечи спланировали четыре красных "двойки", две "тройки" такой же масти и джокер. — Вот чего! — Эрнандо сгрёб все карты с подлокотника ладонью. — Я тебя насквозь вижу, rotulador! Нутром чуял, что ты жульничаешь... Бруно сидел за столом, разворачивая засаленный газетный свёрток. Он старался не смотреть в сторону горе-картёжников, но уголки его губ невольно дрогнули, поднимаясь кверху. Их минутные ссоры забавляли его, ведь он знал, что на самом деле эти двое — друзья не разлей вода, да к тому же, работники, каких стоит поискать. Эрнандо таскал жестянки со шпаклёвкой в самые труднодоступные места дома, не боясь провалившегося пола и гуляющих досок, Хорхе орудовал шпателем за троих... Бруно прощал им их выходки и старался не вмешиваться в их споры. Он не хотел их обидеть. Он не хотел потерять и их. За стеной раздавались разговоры, торопливые шаги, звон посуды — на кухне шла подготовка к ужину. Бруно прильнул к стене щекой и закрыл глаза. Мысленно он был там. С ними, ещё совсем детьми. Он был рад тому, что, несмотря на всю его неуклюжесть, ему доверяли маленьких племянников. Вот он подхватывает на руки малышей Миру и Камило, те, кто постарше, семенят рядом, держась за полы зелёного пончо, ещё не успевшего выцвести и истрепаться... — Ты же знаешь этих детей, — он улыбается Джульетте, накрывающей на стол. — За ними глаз да глаз нужен. А иначе таких делов натворить могут... Да, Камило? Кудрявый мальчонка заговорщицки подмигивает, одаривая дядю белоснежной улыбкой. — То-то же! — Бруно посмеивается, уводя проголодавшихся ребят из столовой, чтобы те не путались под ногами у сестры. — Всё понимает! Смышлёный парнишка! Вы все у меня смышлёные... — тут он замолкает и неслышно, почти про себя, бормочет: —Но что такое наша смышлёность против нашей же стихии?.. Он больше не наблюдает за ними сквозь щели в стене. Они наверняка уже переросли своих родителей, но Бруно запомнил их совсем крошками. Крошками с горящими глазами; с чьих лиц почти никогда не сходила улыбка... Они, наверное, улыбаются и сейчас. Даже после тех бед, что он наслал на них. Наслал. "Накаркал". Он не хочет напоминать себе о том, сколько воды утекло с того момента. Сколько лет они смогли обойтись без него. Бруно вздохнул и принялся перекладывать холодные арепы на тарелку. Несмотря на долгое хранение, они не черствели, не теряли вкуса, а главное, целебных свойств — нужно отдать должное Джульетте. Тарелки как таковой у него не было — свою он разбил много лет назад, а украсть новую не решался — сестра знает кухню как свои пять пальцев и точно заметит пропажу. Но у него было кое-что получше — рисунок тарелки. Старым детским краскам, пылившимся на чердаке, он нашёл применение: нарисовал изображение тарелки на поверхности стола, расписал несколько задников для импровизированных "теленовелл", героями которых становились крысы. Актёры из них были неважные, но питомцы — хоть куда. Всё время копошатся под ногами, просятся на руки... Совсем, как они. До Бруно доносился знакомый запах. Санкочо. Неизменное воскресное кушанье семьи Мадригаль. Бруно ненавидел воскресенья.

Domingo en fuego.

Мой нимб упал на землю.

...Двенадцатилетний Бруно просыпается в холодном поту. Рывком сбросив с себя одеяло, он вскакивает с кровати и, не надевая сандалии, выбегает из своей башни. Он стучит босыми пятками по деревянным половицам, забыв про тишину и осторожность. Перед глазами мелькают образы из сна, ещё не успевшего окончательно рассеяться: мечущиеся силуэты, языки пламени; в ушах звенит чей-то испуганный плач и раскаты грома... Постучав в дверь три раза, подросток отходит в сторону. Через несколько секунд на пороге появляется заспанная Альма. — Брунито? Что случилось? Почему ты не... Она обрывается на полуслове, увидев зеленоватое свечение в глазах сына. — М-мне приснилось... Приснилось, что... — Что ты видел? — с деланым спокойствием спрашивает Альма. Ей не нужно обладать даром предвидения, чтобы понять, что ничего хорошего сон Бруно не сулит. Её опасения подтверждаются, когда сын одними губами шепчет: —Пожар. Утром мать объявляет детям о его видении. Первом настоящем видении... Юный прорицатель прижимается к стене, съёжившись изо всех сил, прячет глаза, чтобы не поймать на себе испуганный взгляд Джульетты, не видеть, как сгущаются тучи над головой Пепы. Было весело гадать на картах, пытаясь узнать, какие подарки ждут тройняшек на день рождения или что будет на обед через неделю. Но в тот день он понял, что для настоящих предсказаний карты не нужны, и они не всегда бывают радостными. Его предсказания очень редко бывают радостными. С того момента Альма не разрешала детям прикасаться к спичкам и свечам. Джульетта, до этого ежедневно совершенствовавшая свои кулинарные навыки, теперь могла готовить только с её разрешения и под её присмотром. Пепа каждый день пила травяной чай, чтобы оставаться спокойной и в порыве гнева или страха не вызвать грозу. Два года прошло без происшествий. Семья начала постепенно забывать о предсказании, будто о страшном сне. Конечно, никто из детей всё ещё не осмеливался нарушать принятые Альмой правила... Но однажды Пепа не выдержала. В то воскресенье Бруно колол во дворе дрова, нужные для приготовления ужина; Джульетта относила их на кухню. Из открытого окна до него долетали обрывки фраз — на кухне явно завязался спор. — Ты уже второй раз забываешь принять отвар! — твердила Альма с укором. — Вчера всю ночь лило, как из ведра. Если такое повторится ещё раз, это плохо скажется на урожае. Мы не можем допустить голода. Нужно думать о людях! — последнее слово она произнесла с наибольшим выражением. — А о себе я думать не должна? — казалось, Пепа с трудом сохраняла спокойствие. — Я потакаю этим людям всю жизнь! "Пепа, разгони тучи! Пепа, сделай теплее!" Я скоро сойду с ума, если не захлебнусь этим дурацким чаем! — Нужно трудиться на благо Энканто!— по-менторски изрекла Альма. — Энканто не может быть идеальным городом, пока в нём есть хотя бы один несчастливый человек! Или я не человек, а погодная машина? — голос сестры звучал истерично, с надрывом. — Почему я должна подавлять себя, корчить счастливое лицо, чтобы и другие продолжали делать вид, что всё хорошо? — Обладать даром — большая ответственность! И ты уже не ребёнок, должна понимать! — Я никогда не была ребёнком по-настоящему! И это не дар! Это ПРОКЛЯТИЕ! — Пепа сорвалась на крик. — Ты как с матерью разговариваешь?! — в голосе женщины зазвучали железные нотки. — Не смей повышать голос на старших! — Мне больно! Когда мне больно, я хочу кричать, и я БУДУ КРИЧАТЬ! И ТЫ МНЕ НЕ ЗАПРЕТИШЬ! В окне вспыхнуло голубым. Затем раздался треск, послышались крики. Бруно бросил топор на землю и кинулся к входной двери... ... Когда парень влетел на кухню, последний язык пламени с шипением погас под дождём, вызванным Пепой, но последствия случившегося бросались в глаза. Чёрные пятна на потолке и стенных шкафах, трещины на печной трубе, несколько поленьев на испачканном сажей полу... Молния ударила прямо в открытую дверцу печи. Бруно с опаской посмотрел на Пепу и нервно сглотнул. Растрёпанные рыжие волосы, потемневшие от воды, облепили её бледное лицо. В покрасневших глазах одновременно читались ужас, смятение, гнев, и ненависть — и вряд ли по отношению к окружающим. Своим видом она напоминала загнанного зверька, знающего, что в него вот-вот вопьются зубы хищника... Брату было жалко её. Она сорвалась. Она устала быть полезной... В отличие от него. Его дар не только не приносил пользы, так ещё и проявился не сразу. Ему не нужно было готовить лечебную еду для всего города, через силу заставлять себя улыбаться, чтобы предотвратить ураган. Может быть, хоть теперь он поможет хотя бы сестре, взяв вину на себя? — Mamá, — Бруно несмело шагнул вперёд, — не вини её. Это всё я... Три пары ошарашенных глаз уставились на него. — Это я... — он чувствовал, как начинают дрожать его колени. — Предсказал... Н-накаркал... Капли дождя расплывались тёмными пятнышками на пыльной ткани его пончо, терялись в спутанных кудрях, стекали по смуглому лицу. Он стоял неподвижно, заставляя себя смотреть в глаза матери, не в силах придумать хоть что-то, что можно было бы сказать. — Бруно... — начала Альма, но сын перебил её, выпалив: "Я наказан!", после чего круто развернулся и хотел было выбежать из кухни, но запнулся о порог и растянулся на полу. Джульетта подбежала к нему, чтобы помочь подняться, но он тут же вскочил на ноги и умчался в свою комнату... ... Бруно припал к стене и замолотил по ней кулаками. Кожа покраснела, он перестал чувствовать руки, но он не прекращал. Он заслужил. Лучше бы ему не приснился тот сон. Лучше бы он вообще остался без дара! Плиты под ногами зашевелились, отталкивая Бруно от стены. Парень пошатнулся, и, не удержав равновесие, плюхнулся на вовремя пододвинутую кровать. — Касита ... — простонал он, разглядывая опухшие ладони. — Почему ты не гонишь меня? Я бесполезный... Я всё порчу... Как выяснилось десятилетиями позже, он всё же был полезным. Волшебный дом оказался дальновиднее своего жильца. Если бы хоть кто-то из семьи догадывался, что именно Бруно дни и ночи заделывает трещины в стенах Каситы, пытась отсрочить неизбежную трагедию, предсказанную им же самим... Как иронично.

***

...В носу противно защипало. Бруно впился зубами в лепёшку, с силой отрывая от неё большой кусок. Почему за столько лет добровольного изгнания он не научился сдерживать слёзы? ...Эрнандо, уставший дуться на незадачливого шулера, достал цветные картинки с прорезями для крысиных мордашек. — Может, посмотрим чего-нибудь? — "Ловец воздуха"! — Хорхе выхватил у приятеля рисунки. — Мы эту мыльную оперу уже который день смотрим! — Эрнандо потянулся за картинками, но упрямец задрал руку как можно выше и с ногами забрался на табурет. — Я так и не узнал, чем всё закончится! — Эту резинку можно тянуть вечно. Ни конца, ни края у этой тянучки нет. Успеешь ещё соплей нажеваться! — Эрнандо попытался вернуть карточки себе. — Соплей? — Хорхе понизил голос до шёпота. — Соплей?! — он вдруг мотнул головой, так что ведро снова съехало на глаза. — Ты просто не знаешь, что такое настоящие чувства! Ты, бездушный, чёрствый... Он что есть силы топнул ногой. Табурет, жалобно скрипнув, накренился, затрещал и сложился, как карточный домик. Горе-верхолаз распластался на полу, взвыв от боли, ведро с дребезгом упало рядом. Бруно не выдержал. — Эй, вы, оболтусы! — громким шёпотом позвал он. — Ну-ка, цыц! Ответа не последовало. Оранжевое кресло пустовало. Картинки аккуратной стопочкой лежали на рассохшейся бочке. Табурет, целый и невредимый, как ни в чём ни бывало стоял на своём месте. "Спугнул..." — только и подумал предсказатель. "Нет. Не спугнул. Их нет! Сколько ты ещё будешь притворяться, что они существуют?" Вдруг он услышал — нет, не услышал, почувствовал, всем телом, всей душой — приглушённый рокот в глубине дома. Ещё одна трещина... Он подобрал с табурета ведро и шпатель. Недоеденные арепы оставил на столе — пусть хвостатые дружки поужинают. Завтра он возьмёт ещё. Он заслужил. Кто работает — тот и ест, верно? А работа предстоит долгая... И пусть шпаклёвка для живого дома — всё равно, что леденцы от кашля для больного чахоткой. И пусть рядом не будет Хорхе, который распевал бы песни собственного сочинения, прогоняя скуку, и Эрнандо, который всегда готов был принести ещё раствора или еды, который не боится остаться ночевать прямо в коридорах, если сон свалит их во время работы... Бруно докажет, что он хороший сын, хороший брат. Он сможет противостоять тому злу, что он сам натворил.