Алый туман с шлейфом из вишни

            На полу расползаются пятна, они красные как первые лучи зари. Ползут по ламинату медленно превращаясь в лужи; стекают сверху, марая аккуратные обои; бурлят маленькими фонтанами из-под плинтуса, оставляя после себя мерзкие липкие брызги. Лампы под потолком часто-часто моргают, через грязно-жёлтое стекло еле пашет последняя лампочка. Её напряжение передаётся и ему, обхватывая каждый миллиметр тела и поедая остатки здравого ума. Посылая фразу, сказанную вслух охрипшим голосом, надеется на любой отклик в этом огромном пространстве. Оно похоже на пустой дом, но одноэтажный. Тут множество комнат, пустых комнат, более похожих на коробки без содержимого. Есть розетки, их треск больно режет по ушам, голове и черепной коробке. Ш-ш-ш… примерно так звучит страх, окативший с ног до головы.       Ртом хватает воздух, руки смыкаются на голове и больно сжимают слипшиеся от пота тёмно-кофейные пряди. Хрип вырывается отдельными вздохами и полукриками, словно кричит не в пустоту помещения, а в наполненный людьми мир. Привычный мир, вечно кишащий и наполненный красками. Но… он ведь видит всё в чёрно-белых тонах, так ведь? Конечно, цвета ему не привычны, он не знает, что это такое. Так же не знает и то, что он кому-то нужен и любим кем-то. Кем-то, кто также сильно ненавидит одиночество и горечь разбитого сердца; он словно чувствовал это на подсознательном уровне. Свернувшись в калачик на грязном полу, прижался спиной к стене и заскулил. Как пёс, протяжно и жалобно; звук отскакивал от стен, растворяясь в огромном пространстве.       В двух тусклых янтарях читался страх, налипший противной слизью на стенках желудка и трахеи, преграда на пути к кислороду. Солёные дорожки слёз, стекающих из уголков глаз, засыхали и больно щипали потрескавшуюся кожу. Мешковатый свитер был смят под весом тела, джинсы порваны на коленях; он не помнил, где успел прокатиться так, что на них осталась корочка, пахнущая мерзким ароматом металла. Кеды стоптаны на пятках, они многое повидали за те минуты ходьбы, которыми развлекал себя брюнет. Из горла в очередной раз раздался лающий хрип, снова теряясь в пустом пространстве. Ему страшно, ему плохо, он никогда ещё не ощущался себя таким… брошенным и потерянным.       Треск розеток и ламп усилился, будто бы был уже повсюду. Везде и постоянно, выбивая мысли из колеи здравого рассудка. Нервы оборвалась на десятой минуте ходьбы; белые нитки перерезали, оставляя только красные. Воздух казался алым туманом, тяжёлым и затхлым, как давно готовый кисель, ещё не снятый с плиты. Он взвыл громко, но крик получился с натяжкой:       — ДА КОГДА ЭТО ЗАКОНЧИТСЯ?!!! КОГДА?!!!       Ответа не последовало, лишь одна лампа где-то далеко лопнула. Лопнули и последние белые нитки, их валялась куча на холодном, чёрном полу в черепной коробке. Красные же висели огромной паутиной, сплетенной по-особой технике. Узоры были равными, напоминая дыры в памяти… провалы, будет правильней сказать. Зажав рот ладонями, он затрясся ещё сильнее, а горькие слёзы стекали по подбородку, шли вниз по острому кадыку. Свой путь они заканчивали на вороте свитера, как бы склеивая и без того бледную кожу на шее. Стукнувшись затылком об стену, он прикрыл глаза в надежде, что это кошмар скоро закончится.       — ЗАЕБАЛИ, ЗАТКНИТЕСЬ!!! ЗАМОЛЧИТЕ!!! — Кому именно он кричал, непонятно. То ли розеткам и лампам, которые трещали под потолком и в стенах; то ли собственным мыслям, что беспорядочно метались в голове. Издав что-то отдалённо напоминающее стон отчаяния, янтароглазый прижал колени к себе, теперь точно напоминая побитого пса. Громко скулящего, отчаянно пытающегося найти чёртов выход из этого дерьма и щекотливой ситуации. Оказаться лицом к лицу к такому пиздецу — совсем неожиданно…

***

      — Я могу с ним поговорить?       — Не думаю, но Вы можете попытаться. — Главврач с сожалением посмотрел на мужчину, прислонившегося плечом к железной двери. Его русые волосы были собраны в небрежный пучок, под тускло-зелёными глазами залегли сиреневые мешки. Белый халат еле-еле держался на плечах, старая оранжевая толстовка провисала на худом теле. Джинсы и ботинки казались старше, чем их обладатель. Психиатр устало вздохнул, шаря по карманам своего халата. — Вы же помните, что можете позвать санитара, если что-то пойдёт не так?       — Да, конечно. Спасибо, доктор. — Голос у посетителя звучал хрипло и устало, что вызвало не беспричинное беспокойство психиатра. Найдя ключ, мужчина пару раз повернул его в дверях, слыша три щелчка. Открыв тяжёлую дверь на себя, главврач пропустил гитариста вперёд.       Зайдя в палату душевнобольного, русый сразу увидел его. Тот сидел к нему спиной, тёмно-кофейные волосы были забраны в высокий хвост. Белая смирительная рубашка сковывала движения, но было видно, как часто дышит некогда герой Москвы. Такие же белые штаны, насколько позволял разглядеть себя пациент, были замараны алыми пятнами. Их будто специально накапали; вокруг белые, мягкие стены, чтобы больной не убился. Осмотревшись, зеленоглазый сел на твёрдую кровать. Она протяжно скрипнула пружинами, затем, в комнате вновь настала тишина. Раковина и окно были покрыты пылью, мелкие частицы летали по помещению. Со стороны послышался скрип, это дверь закрыли, оставив открытым лишь стеклянное окошко.       — Антон. — Аккуратно позвал русый, следя за реакцией психа. Тот перестал упираться лбом в стену, медленно повернув голову к мужчине. На его лице расползалась рваная, от уха до уха, жуткая улыбка. Чёрные зрачки были настолько маленькими, что утонули в ярких янтарных ободках радужки. Казалось, будто брюнет успел когда-то вырезать эту улыбку, разорвав ткани на уголках рта. От такой мысли гитариста передернуло, он оперся руками об матрас кровати.       — П-привет, Дима! — Голос говорившего прозвучал взволнованно и высоко, сам же пациент подполз к младшему. Положив голову на колено зеленоглазого, мужчина снова улыбнулся, вызвав ещё одну волну ужаса в глубинах сознания гитариста. — Я рад, что т-ты пришёл!       — Я тоже рад тебя видеть… — В отличие от Антона, Дима говорил довольно спокойно и мягко. Словно разговаривал с неуравновешенным ребёнком, который мог в любой момент либо напасть со своими капризами, либо совсем замолчать и обидеться. Янтарные глаза пристально смотрели в лицо младшего, словно пытались выцепить из него ещё парочку слов. — Как у тебя дела?       — Оу… отлично, только… Я видел алый туман… — Настроение у брюнета скакало, причём довольно часто. Вот и сейчас, он говорил с паузами, затем, на какое-то время вовсе замолчал. Прикрыв глаза, душевнобольной что-то несвязно промычал себе под нос. Русый покачал головой, аккуратно положив ладонь на макушку старшего. Тот не пошевелился, но прекратил мычать и чуть приоткрыл глаза. — От тебя пахнет прямо как там… Как в том тумане…       — А как там пахнет? — Вопросы были осторожными, ведь гитарист не хотел ещё больше сломать и так расшатанную психику. Брюнет мягко улыбнулся, хотя, больше оскалился. Но взгляд говорил обратное — он был напуган и сломлен. Отведя взгляд в сторону, мужчина снова что-то пробормотал себе под нос.       — Там пахло вишней. Цветущей вишней, прямо как у нас дома, Дим. Вишней, понимаешь?       — Понимаю, Тоша. Я всё понимаю.       Перед янтарными глазами с маленькими зрачками вновь поплыл алый туман. В помещении резко стало трудно дышать, но даже в столь странной обстановке, брюнет чувствовал — его преследует чувство страха и боли. Алый туман с шлейфом из вишни… он будет преследовать его везде и всегда. Везде и всегда…