я требую извинений.

В минуты особого душевного беспокойства, как это обычно бывает, по полуночи, разрозненность мыслей не удаётся унять ни забив доверху трубку, ни залив в себя некоторое количество алкоголя. Сергей сидел, прижавшись лбом к ледяному окну — холод не отрезвлял, напротив, замораживал все его мысли в одном определенном моменте. Несколько раз к нему подбегала Маргарита, спрашивала заботливо: «frère, вы в порядке?». Сергей отсылал ее спать, и в конечном счете наказал Агафье не спускать глаз с непутевой сестры и обязательно уложить ее. Юной даме шестнадцати лет отроду наверняка виделись самые яркие сюжеты, занимавшие мысли брата. Как и подобает женщине, воспитанной на французских романах, она грезила о большой любви и всенепременно мечтала лицезреть нечто похожее на самом близком примере. Обрадовать Сергею ее было нечем, разве сказать «завтра с утра я погибну от его рук» и затушить последний еле теплящийся огарок свечи. Благо, привычки показательно рыдать перед семьей он не имел, да и помнил, в какой ужас привело ее известие об отъезде на Кавказ — он именно что не имел права расстроить ее ещё больше в свой последний вечер. Сказать, что отъезда по всей видимости не случится, у него бы не повернулся язык. Граф всегда стрелял лучше него, так что вряд ли Сергею повезёт отделаться парой царапин. Волей господа он должен был умереть ещё в раннем детстве — судьба отмерила ему ещё два десятка лет, чтобы успеть согрешить. Сергей не в силах сомкнуть веки хоть на секунду. Ссора сама кровавыми всполохами выстреливает в него вместо положенного револьвера. О, как он злился! Сергей отдал бы последние часы жизни, чтобы только взглянуть на это ещё раз — видеть графа в таком состоянии доводилось не часто. Если бы он только использовал момент по назначению, если бы позволил себе на секунду забыть об обидах и любоваться отточенными чертами лица! Ему бы пришлось завтра ехать не в глухой лес, а в далекое поместье. Сергей не сдержался и, залепив звонкую пощечину, выкрикнул слова, которые обещал себе не произносить никогда — «Вы прямо как ваш отец! Лебезите перед каждым встречным, готовы жениться ради достатка, а ведь Вы обещали мне перед отъездом! Вы такой же жалкий, как ваш покойный папаша, я представить не могу, что согласился вверить сердце кому-либо из семейства Волковых!». Граф замолчал ненадолго. Опустил глаза, борясь с приступом ярости, а Сергей так и стоял, сжав кулаки. Волосы разметались по плечам ярким пожаром — не чета его вечно аккуратно уложенным. Сергей злился и не мог понять на кого больше — на себя или на него. Заявление о намеке на свадьбу и намерении согласиться под напором плачевного состояния — спасибо покойному Волкову — затмили все мысли. — Я всегда был готов простить Вашу несдержанность, — он наконец поднял глаза, и этот чужой взгляд так и не дал успокоиться. — Но не могу простить оскорблений моего покойного отца. Я требую извинений. Сергей расхохотался ему прямо в лицо. До этого момента он никогда не высказывал своих противоречивых мыслей о почившем, но сил сдерживаться уже не было. — Никогда. Граф снова замолчал на секунду, чтобы после резко вскинуть голову и стальным голосом отчеканить: — Тогда я вызываю Вас на дуэль. Маргарита обнаружила брата рыдающим над осколками зеркала, когда тяжелые шаги скрылись за пределами дома. Она была не по годам проницательна и, знай чуть больше об их прошлом, точно бы произвела удивительно простые действия арифметики в своей голове. Но знала она только слухи, шедшие по округе — молодой граф Волков подумывает о женитьбе. Действия в своей голове она произвела совсем уж неверные — «Вы тоже имели виды на эту прекрасную незнакомку?». Сергей расхохотался ещё громче — девки за дверью испуганно отшатнулись. Знала бы она всю правду. Знала бы! Маргарита, конечно, не знала, что происходило в этой комнате, пока она крепко спала или читала, запершись у себя. Сергей только позволил обнять себя, а после помог убрать осколки — «не стоит, чтобы это видел кто-то ещё». Сергей все же заставил себя перебраться в постель хотя бы на пару часов, но сон не шёл. В пляшущих по углам тенях то и дело мелькала знакомая до боли фигура. Казалось — сейчас он зайдёт, сядет рядом, и тьма испарится. Но комната оставалась безмолвной. Он даже был готов позорно проспать, чувствуя, что уже не может держать глаза открытыми. Конюх мог бы и сам не подняться или не добудиться, а он бы потом с радостью принял позорное положение — видеть в беспокойном сне свой пятнадцатый год и неловкое касание чужой руки было намного проще. Сергей в ужасе распахнул глаза, не досмотрев воспоминание — Мишка стоял над ним, приговаривая «пора уж, барин». Всю дорогу до злополучного места тот все восхищался — «а правда по-настоящему дуэль будет? не врете?». Сергей только усмехался и больше кивал, завидуя такой детской восторженности. У него самого руки так и не перестало трясти. Их уже ждали. Вадим зубоскалил и прыгал с ноги на ногу от холода, а он стоял, еле заметно улыбаясь на глупые шутки. Сергей спешился и приветственно кивнул. К близкому другу Волкова он не испытывал ничего, кроме презрения. Вадим был остер — часто высказывания его были глупы, но ещё чаще злобны и метки, заставляя оппонента залиться краской и позорно отступить. Он не держал язык за зубами, потому, видимо, не питал страсти на высокое будущее, но планомерно его добивался. Сергей всегда почти животным чутьем ощущал его опасность — встреться они на узком мосту, один точно полетел бы вниз. Оттого тяжелей было осознавать, что время настало. — А что же, это ваш секундант? — не упустил возможности задеть его Вадим, похлопывая Волкова по плечу. Они были близки с самого детства, а для друга честь присутствовать на дуэли. Сергей посмотрел Волкову в глаза — «Вы были моим единственным другом, у меня нет человека на роль секунданта, кроме Вас». — Что ж, раз все в сборе, — Вадим задорно хлопнул в ладоши. — Господа, вы все так же горите желанием взвести револьверы? Сергей прячет за спиной дрожащие руки. Он же всегда так быстро отходил, может за ночь обида прошла, и это необязательно? Может им просто вернуться, распить коньяку и поговорить? Они же найдут решение, всегда находили. И когда вместе сбегали с уроков французского, и когда их тайна оказалась под угрозой раскрытия, и когда Олег примчался сразу после известий о смерти отца. — Да, — он чуть склоняет голову, уходя от безумного, больного взгляда. Сергею ничего не остаётся, как согласно кивнуть. Обида теперь жжёт вместе со страхом. Он мог легко отказаться — вместо этого решил выстрелить. Сергей, держа в руках револьвер, чувствует закипающую внутри злость — он сам от всего отрёкся. Он предпочёл какую-то la sotte всему, что их связывало. Тем жарким дням в библиотеках и перебежкам из гостевой комнаты, чтобы никто не заметил, и они могли скрыться от посторонних глаз. Огненные руки обжигали кожу через ночную рубашку. Теперь они держат оружие. Сергея трясёт от боли и холода, когда он поднимает руку — произвести выстрел первым теперь по праву считается честью. С грохотом в глазах начинает темнеть. *** Он приходит в себя уже дома. Агафья носится вокруг, пытаясь сбить жар, и первая мысль — «я умираю». Видимо, Олег попал, и теперь его судьба истекать кровью несколько дней, в бреду выкрикивать одно единственное имя, а потом в муках скончаться. — Батюшка, напугали Вы нас! — причитает Агафья, присаживаясь рядом. — Ввалились поутру в дом, глаза безумные, а потом взяли и рухнули на пол, Маргарита уж час из комнаты не выходит, все плачет. У Мишки спросили было, а он все молчит да отнекивается, окаянный! Сергей приподнимается на локтях — тело ноет от усталости, но удивительно ничего не болит. Неужели они промахнулись? Раз так, то он сам должен заехать проведать, обязательно! Дверь распахивается — из последних сил себя сдерживает, чтобы не сорваться — надежды рассыпаются осколками зеркала. На пороге стоит Маргарита в слезах — светлые волосы небрежно раскиданы по плечам, а руки дрожат. Сергей пытается улыбнуться — она только падает на колени перед кроватью и громко всхлипывает. — Сереженька, что происходит? — сквозь слёзы шепчет она, ухватившись за руку. — Графа Волкова домой доставили, а в него, поговаривают, пять раз выстрелили на дуэли, до вечера не доживет, наверное. Сереженька, ты ведь вчера с ним виделся, а утром уехал куда-то, скажи, ты же был секундантом, ты ведь? Сергей разжимает пальцы на чужой холодной ладони. В глазах снова темнеет — да быть того не может, неужели и в самом деле он? И пять раз! Ведь одному богу теперь известно, что там приключилось, у самого память отшибло напрочь. Не мог он так. Он же промахнулся, он ведь это сделал специально, он не хотел убивать, не хотел, не хотел. Олег. Нет. Сергей задыхается. Маргарита подносит ему стакан с водой, но тело не слушается. Поверить совсем невозможно — этими руками он нажал на курок? Это, наверное, слухи. Ему просто стало дурно, и дуэль пришлось прекратить. Олег вернётся, он жив, это точно, он не хотел. — Сереж, — Маргарита присаживается рядом и прижимает к себе. Как вчера, боже, этого не было, ничего этого не было. Он только что разбил зеркало в пылу обиды и сейчас поедет извиняться. — Расскажи, что там было. Маргарита умная девушка. Ей не составит труда сложить простые примеры. Она уже догадалась, где Сергей был. Пример станет ещё проще, если сказать ей главную переменную. Ничего страшного не случится. Все уже произошло. — У меня была дуэль с ним. И снова проваливается в темноту. Там тепло и уютно. Там ничего не случалось. Он там все ещё жив и лежит рядом, считая на чужой спине эти мерзкие родинки. *** По выздоровлению графа Разумовского вместо Кавказа ждал смиренный, застывший в одном движении праздности Пятигорск. Он был этим даже расстроен — положение в обществе дало ему избежать наказания, хоть все и догадывались о произошедшем, но Вадим сдержал язык за зубами — поверили. Сам бы он с радостью нашёл место в полку — безмолвие мыслей и, ещё страшнее, души было полезно занять рутинной стрельбой и желанием лечь под пулю. Больше ничего не занимало его сердце так сильно. Он бесцельно бродил по улицам, разговаривал с кем-то, даже немного шутил — все вокруг оставалось игрой. И веселился он от души. Хватался за любую опасность, пытался найти в ней смысл себя — но терял. Беспокойные сны преследовали его постоянно, сам он осунулся и похудел, и разве что резкое пробуждение способно было вызвать в нем хотя бы намеки на страх. Боли уже не было. Жизни, кажется, тоже. Он виртуозно крутил людьми, находя в каждом новую точку боли, но даже это ему уже опостылело. В первые дни в Пятигорске от скуки он даже поспорил с незадачливым юнкером, кажется, его звали Игорь, что сможет влюбить в себя молоденькую княжну. Юлия проводила с ним на балу каждый танец и соглашалась на долгие прогулки, в которых говорила по большей части она. Сергею она напоминала Маргариту временами — бессмысленная пляска страстей в одном маленьком ещё бьющемся сердце. Беглое сравнение не вызвало даже жалости, лишь отвращение к столь юной особе. Игорь пересекался с ним вечерами и украдкой бросал полные ненависти взгляды — Сергей не мог ответить ему даже этим. К дружбе он был давно не способен. К ненависти тем более. Игорь разглагольствовал про несправедливости жизни и молодого хромающего офицера, прибывшего пару дней назад — Сергею почти захотелось с ним познакомиться, но мысль он сразу отбросил. Играть он хотел наравне, либо ощущать моральное превосходство — здесь же его могло ждать только разочарование. Юные, только вернувшиеся с войны — они вызывали разве что чувство жалости и немного вины. Дни сливались в круговорот страстей, забитых трубок и увлеченной чувствами водяной молодежи. В их обществе Сергей старался держать лицо, разве что украдкой потирал висок — голова начинала болеть после первого слова. За прошедшее время он перестал видеть смысл не только в словах, — само молчание больше не являлось красноречивостью. Он с легкостью понимал, о чем молчат другие, и уже не мог молчать сам. Изредка бессонными ночами молчание было словом, но более не звучало в нем тех признаний. Слово было жестоким, слово летело пулей и билось о зеркала — Сергей видел в нем себя уже мертвым и не мог поверить, что все ещё жив. В такие ночи он бесцельно бродил по улицам, не желая оставаться наедине с мыслями, обретающими в тенях комнаты такую знакомую форму. Тени обрастали, вытягивались и склонялись над ним, шепча «за что?». Тени готовы были его задушить. Или он задушился бы сам. Ночь была поздней и на удивление светлой. Луна тянула по дорогам тени деревьев, в которые Сергей предпочитал не смотреть. Он нестройным шагом проходил поворот за поворотом, потом перешёл на бег — сердце бешено билось в горле от подступившего страха. Сергей не знал куда бежит и зачем. Сергей понял, что нужно бежать. Сергей точно понял, что от себя сбежать не получится. Он очнулся на склоне горы. Остановился, пытаясь привести в порядок дыхание, а потом повалился на траву. В горле нестерпимо саднило — хотелось расцарапать его собственными руками и достать то живое, трепещущее, чтобы наконец уничтожить. Сергей не сразу услышал тяжелые шаги совсем рядом. Борясь с головокружением, сел, силясь рассмотреть источник этого звука. Его взору открылся высокий человек с тростью, медленно приближающийся к нему. Сердце билось спокойно. Это была смерть — и он давно был готов ей отдаться. Мужчина с явным трудом опустился рядом. Нога его не слушалась и, кажется, тянула к земле все его существо. — Здравствуй, Сереж, — человек улыбнулся и хрипло прокашлялся. — Признаюсь, я знал, что встречу тебя, но не ждал в таком месте. Сергей дёрнулся было вперёд, но тут же себя осадил — наваждение, а это не могло быть чем-то другим, казалось ему знакомым. И все же, кидаться на человека, не разобравшись, считалось mauvaises manières, а лицо следовало держать даже перед самой смертью. Матушка учила его этому, пока не умерла в муках от лихорадки. Сергей попытался моргнуть, но в глазах все плыло, а тело отказывалось двигаться. Одного страха все ещё не было. Чья-то ладонь легла на его щеку и, едва касаясь, повернула к себе. — Я прошу, смотри на меня, mon chéri. Паника отступила, и Сергей, открыв глаза, с трудом смог сдержать слёзы. Он опять сидел рядом. — Ты погиб. Тихий смех заставил что-то внутри оживиться. Хотелось сжаться и закричать — впервые за это время нечто неумолимо рвалось наружу, отказываясь смиряться. — Увы, не смог доставить тебе такой радости. Помнишь, в детстве мы говорили о моей необычайной удаче? Хоть раз она пригодилась. Сергей порывается вперёд, хватаясь за плечи. Все такие же тёплые руки ложатся на спину — левое плечо сводит судорогой, и Сергей ловит болезненный вздох. Сил сказать «извини» уже не хватает. Усталость от своего существа, заполнявшая все его мысли, теперь вытекает наружу. От неё почему-то пахнет не смертью, а домом. Детством, в котором мир вокруг казался безоблачно чистым, а руки пачкались о грифель карандаша вместо крови и пороха. — Ты похудел, renard, — подмечает он, убирая тускло-рыжие волосы. — Олег, я прошу, я… Сергей задыхается, не найдя слов. Сам господь бы заметил, что он не хотел, если б не отвернулся намного раньше. Все было ясно ещё тогда. Почему ему не сообщили? Решили, что недостоин? Он должен был написать хотя бы письмо, он не имеет права оказаться сейчас мертвецом, он не мог выжить, это невообразимо глупому мозгу! Когда он чуть отстраняет от себя, чтобы коснуться губами лба, мир вокруг наконец возвращается — мог. Сергей смотрит в уставшие глаза напротив. Воспоминания текут ножом по тонкой коже. О, как он злился! Сергей отдал бы всю жизнь, чтобы никогда больше этого не увидеть. — Я смею просить только об одном, — Сергей трепетно берет его за ладонь, — Останься рядом, когда наступит следующий день. Я боюсь, что мне это просто привиделось. Он улыбается и сжимает руку. Почти как Маргарита, кажется, в прошлой жизни, да, она ведь любила так делать, быть может это она, а Сергей до сих пор лежит в бреду и смиренно ждёт смерти. — Это все, что я могу обещать. Завтра мы встретимся у Елизаветинского источника, а после… — Не продолжай. В слепых касаниях губами нет трупного запаха, и Сергею уже не так важно, наступит ли завтра. Он помогает Олегу добраться домой, доходит до своей комнаты, раздевается, не зажигая свеч. Темнота его уже не пугает. Все самое страшное произошло. Днём он вновь стоит в кругу водяной молодежи. Игорь невзначай подмечает, что офицер изъявил желание присоединиться к их скромному обществу.