Про тепло, зерно рыжее и неумение пить

      Монти любит, когда жарко. Ему приятно, когда вода до красноты жжет кожу, когда мышцы горят и ломота добирается до косточек и стучит, пронизывая, аж рычать хочется. Ему нравится, когда кровь из носа обагряет, теплая, губы, когда огонь кусается, пока он небрежно зажигалкой чиркает. Все, лишь бы не было холодно.       Но это уже чересчур.       Потому что здесь Монти уже плавится.       Монти и так всегда рядом с ним плавится. Так тепло с ним, так жарко, так хорошо, что злоба просыпается. И жадность. И скулящее что-то от запаха меда и ошпаренной чайной листвы. Этот запах дымом за сердцем клубится, ластясь, а оно пугается и болит. Монти ведь чай, вообще-то, не любит. Что в этой травяной горькой бурде хорошего есть, кроме короткого жара? А сердце, корчась, злится, потому что чувствует, что все в ней есть. В ней утопнуть хочется.       Хочется — делается.       — Мне очень нравятся твои веснушки.       — Тебе въебать?       — Нет. Просто правда нравятся.       Он издевается.       — Вот знаешь, на что похоже? Помнишь, мы как-то лето на пленку фотографировали? И все получилось оранжевое, зеленое и зернистое. Вот ты такой же.       Монти это зерно рыжее ненавидит. Оттереть бы его железной мочалкой, пусть даже от щек только кровавые дыры останутся. Но голубые глаза, осоловелые, каждое зернышко считают, и у Монти без всяких мочалок щеки горят, будто об июльское солнце расцарапаны. И стучит-стучит-стучит.       — И очки твои нравятся.       Фредди вздыхает, и Монти чувствует грушевый сидр. В нем — один только болтается, а этот сколько выпил? Фредди смотрит прямо в звездочные фиолетовые стекла. Монти, чтобы во взгляд его не попасть, смотрит поверх. У Фредди под глазами голубые разводы и блестки, и так это бесит, что треснуть хочется. Потому что ну невозможно понимать, что этот человек умеет все, но не пить и смывать нормально грим.       — Сами же подарили, еще б не нравились, — в горле сухо.       — Нет, они мне только на тебе нравятся. Через них веснушки еще красивее.       — Да заебал ты со своими веснушками! — рявкает. И от себя самого тошно.       Потому что Фредди даже не вздрогнул. И он никогда не вздрагивает, ни от чего. Сколько бы посуда ни летала и костяшки, все в мясо, все в синяки желтые, аж пальцы не разгибаются, он ни бинтовал. Хотя не надо, не надо, сколько раз сказано, трогать, уже до «пожалуйста» опустился. А в ответ только вымораживающее и успокаивающее в то же время понимание. Вот и сейчас.       — Значит, не могу очки снять, да? — спрашивает тихо-тихо.       Монти с минуту молчит, думает и успокоиться пытается. Унимает злость. Или страх. Или тревогу. Да он понятия не имеет. И, не разобравшись, говорит:       — Можешь.       Но что-то после этого слова обрывается.       А Фредди уже придвинулся. Сосредоточенный, но светится, и прямо из радужки то самое чайное-медовое льется, или с волос рыже-русых, как коричные палочки. Руки поднимает, Монти замечает — браслеты, краска на подушечках пальцев. Щек не касаются даже, но под ними колет и щиплет. Сводит. И сердце снова в горячем пару, со всех сил бьется, а тело застыло. Не дышится, голова кружится. Жарко. И страшно.       Как страшно.       Это неправильно. Это не его, не ему, не для него. Фредди просто пьян. Просто ему скучно. Фредди не с ним сейчас должен быть, с кем-нибудь другим.       Нормальным.       Монти дрожащими руками чужие перехватывает, когда те осторожно нащупывают дужки.       — Фред, я… Мне… Блять.       Сердце умолкло, и пришлось заново учиться дышать. Согнулся, зажмурился, и аккуратно — вдох. Подержал немного в груди, от темноты зябнущей — выдох. Холодно. Только далеко что-то есть мягкое и теплое, незаметное совсем. И оно, маленькое, в грудь стекается, за самые ребра. И когда так много его становится, что сердце узнает, что тело само, без лишней помощи дышать начинает, Монти, глаз не открывая, понимает, что держит все еще Фредди за руки.       — Ты молодец, — из темноты. — Все хорошо, правда?       Голос клубится, янтарный, с листьями, с ложкой меда, сердце обволакивает. И оно, устав уже бояться, без сил в него кутается. А Монти чувствует, как его по заживающим костяшкам нежно поглаживают и сжимают аккуратно ладони. Не верит. Глаза приоткрывает — и все еще не верит. Они держатся за руки.       Он держит его за руки.       Фредди напуган, в нем ни намека на веселье влитых в себя недавно бутылок. И еще ему, кажется, очень стыдно. Поэтому он, поджав губы, давит улыбку и ослабляет ладони, собираясь отпустить.       И не может. Потому что Монти вдруг, дрожа все еще немного, не с первого раза переплетает с ним пальцы. И теперь уже он Фредди в глаза заглядывает. Страшно немного, непонятно. Но у него получилось? Значит, и дальше получится. Поэтому он жмурится, трясет слабо головой, чтобы очки сами с лица съехали, и без слов все-все Фредди свое открывает — и глаза черешневые, и веснушки, и страхи.       Так много хочется сказать. Ни секунды без тебя быть не хочу, но не понимаю и боюсь, знаешь? И чувств слишком много, и разобраться не получается, оно слишком большое, слишком звездное, слишком теплое. Настолько, что ни тебя, ни себя видеть не хочется. Потому что злюсь. И вообще это все ненавижу.       И, наверное, люблю.       Но Монти молчит. Не может пока говорить. И долго еще, должно быть, не сможет. Но он выдыхает шумно, подается немного вперед и лбами с притихшим Фредди соприкасается. Его челка смешная рыжая кожу щекочет, тепло острое, напуганное самую малость и потому тревожное, внутри расползается.       А Монти думает, что если и придется расплавиться, то оно, наверное, того стоит.