Желание плакать

Птица заходит тогда, когда я уже на это и не надеюсь. Просто открывает дверь и останавливается на пороге, уперевшись плечом в дверной косяк и скрестив руки на груди. У меня начинает стучать сердце. Я приподнимаюсь на кровати, чтобы лучше его видеть. Не могу понять выражение его лица, то ли он презрительно меня оглядывает, то ли взволнованно оценивает моё состояние, то ли просто зашёл полюбоваться видом. Поняв, что уходить он не собирается, я вскакиваю с кровати, не так быстро, как хотелось бы, но достаточно быстро для моего нынешнего состояния. Когда я стою на полу, стук сердца ускоряется. Я знаю, что хочу сделать, но боюсь, вдруг у меня не хватит смелости. И я боюсь его реакции. Потому что он будет меня презирать. Я вообще боюсь его. Но если я ничего не сделаю сейчас, он уйдёт, и шанс будет упущен. Я кидаюсь к нему и падаю на колени, хватая его руками за ноги и прижимаясь к ним всем телом. — Прости меня, прости-прости-прости, я такая дура, я идиотка, я была неправа, я больше никогда так не буду делать, я буду самой-самой лучшей, только прости меня, умоляю, прости. Если не простишь... Если хочешь, я уйду навсегда, если хочешь, выйду хоть через это окно, — слёзы сами начинают течь у меня из глаз, и я прерываюсь на полуслове из-за собственных рыданий. Я надеялась, что смогу сказать всё спокойно, но меня опять накрывают эмоции. А мне казалось, что я их уже все переработала и их больше не осталось. — Встань. Перестань унижаться, — низким голосом приказывает Птица, и меня пробирает дрожь, но я не отступаю, а лишь сильнее вцепляюсь в него, пряча лицо в его коленях. — Я никуда не денусь, пока ты меня не простишь, — глухо бурчу я, пряча лицо в его ногах и радуясь, что он не может его видеть. Чувствую, как он хватает меня за шкирку, пытаясь оторвать от себя, но я крепче впиваюсь в него ногтями. Птица начинает поочерёдно отцеплять мои руки, но, когда он отрывает от себя одну и переключается на вторую, я вновь обхватываю его колени первой. — Да отцепись ты, в конце концов! — рычит он, но я не шевелюсь. Он борется с моими руками ещё какое-то время и, схватив за воротник, отталкивает назад. Я сижу на коленях и смотрю на него во все глаза. Снизу он кажется ещё выше, больше и страшнее. Шагнёт и раздавит тебя полностью. Я не знаю, что видит он, но могу догадаться. Я жалкая. И никчёмная. И слабая. И он это видит. Он презирает слабых, жалких и никчёмных людей, а я именно такая. Может, он всегда это знал. А может, только сейчас это понял. Какое-то время мы просто молча смотрим друг на друга. Не понимаю выражение его лица, из-за чего делается беспокойно на душе. Уверена, на моем лице написана мольба или что-то вроде того. В конце концов он делает шаг ко мне и поднимает пальцами моё лицо за подбородок, хоть в этом и нет смысла, ведь я и так смотрю на него. — Что ты решила? — спрашивает он так просто и обыденно, как будто спрашивает, что я хотела бы на ужин. — Про что? — немедленно отвечаю я и смаргиваю, потому что слеза встала перед зрачком и Птица расплывается. — Про пощёчины. Ты хочешь драться? — он говорит спокойно, и мне от этого невероятно страшно. Потому что я могу выйти из себя в любую секунду, — о чём я, я только что на коленях умоляла его простить меня, — а он так и останется спокойным. И преимущество будет у него. Я ненавижу этот вопрос. Ненавижу этот разговор. Ненавижу то, что стала его причиной. Ненавижу себя за то, что ударила его, ненавижу за то, что когда-то выбрала. Ненавижу Птицу. Чувствую ненависть к нему каждой клеточкой тела. Пересилив себя, отрицательно мотаю головой, а потом чуть слышно добавляю: — Нет. — И больше так не будешь делать? Ненавижу его. Он заставляет меня подчиняться. Небось думает сейчас что-то насчёт «мы в ответе за тех, кого приручили». Пытается говорить со мной помягче, чтобы я не умерла от страха и вины. Но он меня не приручил. Я от него зависима, да, но это другое. В моём понимании приручённый любит и ценит того, кто его приручил, а я Птицу ненавижу. Ненавижу, потому что без него не протяну. Раньше как-то справлялась. Когда была девочкой, познающей мир. А теперь не могу. Я завишу от него не только финансово, но и морально. Ни один человек не выдерживает постоянного общения со мной более двух лет. Моя родная мать не терпела столько моих выходок, сколько терпел их Птица. Я быстро взрываюсь и быстро забываю, а он всё помнит. Каждая моя вспышка для него значительна. Он не говорит об этом, но я знаю, что он всё запоминает в мельчайших подробностях. Он пытается понять меня полностью, из каких кусочков состою, как на что реагирую, когда на что нужно надавить. Какое слово можно мне сказать, а какое нельзя. Он всё это запоминает, постоянно всё держит в голове, продумывает свои шаги тщательно, как шаги по улучшению состояния города. Где-то тут возникает закономерный вопрос, зачем он это делает, зачем мотает себе нервы общением со мной, зачем специально доводит, чтобы я потом с истерикой прибегала к нему мириться. Но я знаю почему. Потому что он тоже один. Потому что я была единственной, кто не нашёл его странным. Потому что я единственная поддержала его. Потому что я единственная верила в то, во что верил он. Потому что мы одинаково смотрим на общество. Потому что мы видим людей одними глазами. Потому что у меня кроме него никого нет, как и у него кроме меня никого нет. А ещё потому что он такой же. Но не хочет этого показывать. Он тоже хочет плакать и кричать. Тоже падать на колени. Тоже рыдать взахлёб. Тоже просить о помощи. На самом деле это здорово помогает справиться со стрессом. Не представляю, как он справляется без этого. — Не буду, — честно отвечаю я, заглядывая ему в глаза. Честно?.. Буду. Ещё как буду. Буду колошматить его, как будто не успокоюсь, пока он не умрёт. Но это потом. Сейчас я буду самой милой и самой хорошей. Птица опускается на корточки и притягивает меня к себе, а я впервые чувствую себя такой спокойной и счастливой за последние сутки. Он редко обнимает меня. Только когда мы вместе спим, что бывает редко. Потому что он чем-то вечно занят, поздно ложится, рано встаёт, уходит среди ночи. А ещё он может себе позволить раздельные комнаты и отдельные кровати, чтобы не тревожить мой сон, поэтому и вопросы сразу отпадают. Я не дышу, чтобы не спугнуть это секундное очарование, которое скоро развеется. Он крепко прижимает меня к себе, и я знаю, что это очередная манипуляция, но я совсем не против неё. — Хорошо. У меня ещё есть кое-какие дела, а потом, может, я к тебе ещё зайду. Я киваю. Пожалел. Я опять остаюсь одна, но это уже совсем по-другому, потому что мы помирились. Потому что теперь всё хорошо. Он уходит, а я думаю, как он меня сначала доводит, а потом успокаивает. Прямо как моя мама. Может, я поэтому его и выбрала? Потому что он напоминает мне мою маму. Или потому что у него классный хуй. Не знаю. Одно из двух.