Хлебобулочная драма

...Я рыдал, как сука, держа на руках холодное тело своей возлюбленной и не в силах простить себя за свой поступок. И даром, что холодным ее тело было из-за тридцати градусов мороза. А, что? Вы не поняли, что здесь произошло? Тогда мне самое время объяснить вам всю драму момента. *** Меня зовут Рома. На вид мне 15, в паспорте 17, а в душе 94, но родители говорят, что веду я себя, как трехлетний ребенок. Впрочем, я с ними согласен, но не во всем: может, я и тащу в рот, что попало, но у меня большой словарный запас, красный диплом в художке и огро-о-омные синяки под глазами, что говорит об ужасном недосыпе. Наверное, я был бы даже рад стать трехлетним ребенком. Да, художка сначала была моей первой и единственной, она, считайте, украла мою девственность в плане любви, но я быстро к ней остыл и влюбился в училище имени Шадра. Не удивляйтесь: у меня странные вкусы, но в остальном я нормальный человек. Насколько нормальным может быть художник, а вот тут уже можете сомневаться. Как я уже говорил, мне 17. На момент истории было 16, но не суть. Гормоны отжигают на полную, поэтому хочется всего и сразу. И иногда просто хочется.Поэтому спокойно сидеть за мольбертом и строить осточертевшие бидоны с грушами я не мог, а мог только вертеться, тыкать в соседей карандашами и проверять, настоящие ли на натюрмортах фрукты. Настоящими, кстати, оказались только зеленое яблоко, которое сгнило у меня на глазах, и слива, которую съела моя одногруппница. Мы из-за этого чуть не подрались. В один прекрасный день (да-да, светило солнышко, январь, -27 мороза, гололед), в этот день у меня как раз были занятия в художке. Как вспоминаю — это была среда. Точно, среда. Мы должны были писать очередной натюрморт с хлебобулочными: бублики всякие, пирожки, сушки. И, конечно, чайник. Как без него-то? Вобщем, я шел в дурном настроении с папкой подмышкой. Когда я пришел, натюрморт уже был выставлен, и в нем меня не зацепило вообще ничего, кроме одной детали: большая, аппетитная, сдобная булочка с потрясающей хрустящей корочкой... Я замер, не в силах вдохнуть. Она была невероятна и приковала к себе мой взгляд. На всю аудиторию разнесся аромат свежеиспеченного хлеба, а у меня в голове вспыхнули пламенем ассоциации с борщом в детском саду и бабушкиными пирогами. Наверное, я всё-таки был немного голоден, но только чуть-чуть. От созерцания булки меня одернула подруга, и я бросился ставить мольберт. Как бы мне не хотелось рисовать именно эту потрясающую булочку, я ей назло сел к противоположной постановке, которая была очень похожей, но без хрустящего центра композиции. Три часа я не вставал из-за мольберта, впервые за год выбился в лидеры и не оставил за собой еще один долг по живописи. И все назло этой дурацкой красивой булке. А после занятий я гордо не кинул на нее даже взгляда и попер к автомату покупать бутерброды. Пусть знает себе, как быть такой потрясающей! Через два дня я снова пришел в художку в угрюмом настроении, зная, что снова увижу хрустящую сдобу и буду сидеть к ней спиной, чтобы не соблазняться. Так я, впрочем, и поступил. Только в тот день я всё-таки позволил себе отдохнуть на паре перемен, но на булку все так же не смотрел, чтобы она страдала. Как там говорил Пушкин? Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей. Или не Пушкин это говорил, не знаю, важен смысл. Хотя я сам понятия не имею, как эти слова могут относиться к булке. "Чем меньше булочку мы любим, тем больше нравимся мы ей." А вот на третий день (это уже был понедельник, точно помню) я не сдержался и посмотрел на нее. Да что там посмотрел! Я украдкой сфотографировал ее, надеясь, что этого не заметили ни одногруппники, ни булка. А потом, придя домой, я в изнеможении упал на кровать, нашел это фото и просто уставился в экран. Булка была красива и очень фотогенична. Я был поражен и боялся сказать ей об этом в лицо, если у булок оно вообще где-то имеется. — Ебнутый что ли? — заявил мой друг, когда я осмелился признаться ему о том, что сделал. — Я понимаю, что ты в художке учишься, но это уже немного переходит границы. С тех пор я больше никому не рассказывал о том, что происходит в моем сердце, стоит мне увидеть этот злосчастный натюрморт. Мало того, я отказался от хлеба, потому что он напоминал мне о ней! Да и вообще мне казалось, что я оскорбляю ее сдобное достоинство, когда ем ее хлебобулочных собратьев. Прошла неделя, другая. Как на зло, булка не черствела. Уж не знаю, из какой химозы она была сделана, но когда я как бы ненароком ткнул ее пальцем, она оказалась мягкой, как в первый день нашего знакомства. Надеюсь, что она не обиделась на меня за такие отвратительные домогательства. Думаю, что всё-таки я влюбился. Как в первый раз, честное слово! Вроде бы у меня и была художка, и даже имелся Шадр, которому я практически изменял, но мерзкая хрустящая булка заняла мое сердце целиком и полностью, превратив его в мягкий хлебный мякиш... Мне оставалось только включать в наушниках Лазарева и страдать в одиночестве, страдая по поджаристой химозной корочке. Может быть, вы меня осудите, но я тогда вообще не думал о словах окружающих. В один не менее прекрасный день, чем наше с булкой знакомство, я не смог держать в себе так много чувств сразу и решил все ей рассказать. К слову, булку я стал звать не просто "булка" — она была достойна большего — а Наташа. Наталья. Ей это имя очень подходило, и я осмелился наречь ее по-своему. Когда я прибежал в художку (у нас был неучебный день), то сразу кинулся в свою аудиторию. Она пустовала, а натюрморт оставался на месте, поэтому я, словно грешник, упал перед ним на колени чуть ли не со слезами на глазах начал длинную несвязную речь. Сначала я извинился, что не смотрел на Наташу целую неделю, потом начал рассказывать ей что-то про цветы и ее несуществующее лицо, а потом, видимо, и вовсе крышей поехал, потому что предложил ей встречаться, а она промолчала. Сначала меня это оскорбило, конечно, но потом я вспомнил, что молчание — знак согласия, как водится. Так что с того момента мы с ней стали парой, и я от счастья ее поцеловал. На радостях я выбежал из здания, прокричал что-то в честь СССР и помчался на трамвайную остановку. Там рядом был магазин, где на последние карманные деньги я купил бутылку детского шампанского с яблочным вкусом, потом вернулся к Наталье и предложил выпить за нас. Она, наверное, зарделась бы от такого предложения, если бы у нее вообще имелась кровь. Короче говоря, во мне взыграл поехавший романтик. — Наташ, Наталья... — начал я, — Прости меня еще раз за то, что я так ужасно поступил с тобой, когда только увидел. Мне показалось, будто булка сначала замялась, а потом благосклонно кивнула мне, прощая. Я протянул к ней руку. — Я обещаю быть с тобой и в горе, и в радости, и оберегать тебя, пока ты не засохнешь. А когда засохнешь, я буду хранить твой труп в хлебнице на память. Я отхлебнул шампанского из горла и трогательно вздохнул, давая понять Наташе, что люблю ее больше жизни. Надеюсь, что она это поняла, потому что неслышно вздохнула в ответ. В тот день меня из аудитории выгнала уборщица, ударив шваброй по спине, а я показал ей язык и смылся от греха подальше. Но теперь на душе моей было легко и спокойно, и я знал, что где-то на Карла Либкнехта меня ждет моя любимая и единственная Наталья, к которой я буду спешить каждый понедельник, среду и пятницу, пока ее тело не превратится в большой сухарь. Собственно, так и выходило. Натюрморт, если честно, был немаленький, и наша группа рисовала его около двух с половиной недель, поэтому у нас с Натальей было время насладиться друг другом по полной. Может быть вы подумаете, что я совсем сошел с ума, но мне до этого дела нет. Я любил, люблю и буду любить, не смотря ни на что! Даже, если моя возлюбленная — просто булка. Так вот, однажды (а это уже был конец января) я пришел на занятия раньше всех. Я вообще всегда рано приходил, чтобы побольше поговорить с Наташей, но в этот раз вышло так, что до уроков оставался целый час. Я спросил булку, хочет ли она, чтобы наши отношения продолжались и дальше, развиваясь. Я очень боялся ответа своей любимой, ведь девушки бывают и очень жестокими, но Наташа ответила сугубо положительно, и тогда я решил пойти на отчаянный шаг. — Ты послушай, — начал я, — Наташ, а не пришло ли нам время это... Ну, для этого... Потрахаться нормально, короче? Взрослые же люди с тобой, можем себе позволить. Ты только ради закона скажи, что согласна, если согласна, конечно. А то и меня, и тебя посадить могут. Булка вновь промолчала, но на этот раз ее молчание было не неловким и не оскорбленным, а очень даже согласным, так что я порядка ради вслух сказал "согласен" и начал свое коварное дело. Я аккуратно взял Наталью на руки и мягко, гладя ее по круглым бокам, начал пальцами проделывать в ней дырку. Глубокий такой хлебный туннель, в который при желании можно было бы засунуть связку карандашей толщиной в три пальца. А Наташа и не возражала. Она смирно лежала у меня в руках и, если бы могла, то стонала бы. Я же так увлекся, что сделал дырку слишком большой, но, в принципе, это было не страшно. Мне было 16, поэтому опыта в делах подобного рода у меня не имелось. Но, тем не менее, согласен был я, согласна была булка, так что мы решили рискнуть и попробовать, что же такое этот ваш секас. Может, с человеком это было бы намного приятнее, нежели с булкой, но ведь в близости главное — любовь. А любил я Наташу и никого более. Поэтому имеем то, имеем. Так вот, я в предвкушении невероятных ощущений шептал Наташе на ушко приятные слова, обнимал ее, целовал, и готовил к тому, что ей, как девственнице, может быть больно. Хотя, скорее, я готовил себя, поскольку болевой порог у меня был ниже, чем у какой-то булки. Но в итоге больно не было никому, только моему сердцу — кто-то подергал ручку двери, и мне пришлось как бумеранг откинуть от себя Наташу и натянуть джинсы обратно. Черт возьми, будто с любовницей поймали, честное слово! — Здравствуй, Роман, — в аудитории появилась преподавательница, как всегда здороваясь с питерским акцентом. Я сник и начал готовиться к живописи. *** А вот сейчас я советую всем вам достать свои носовые платки, подготовить пачку антидепрессантов и позвонить своему психологу, потому что скоро вам все это понадобится. Во всех отношениях наступает кризис. Ну вот когда-нибудь и у ваших родителей начнутся недопонимания, они остынут друг к другу, и держать их будет только привычка. И с вами будет точно так же, уверяю. Вот и у нас с булкой настал тот момент, когда я понял, что она интересует меня все меньше и меньше. Наверное, Наталья тоже стала это осознавать, потому что все больше молчала, а я отворачивался от нее к своему рисунку. Когда я спрашивал ее о чем-то, то она упорно не отвечала мне, а я больше не считывал ее молчание за удовлетворительный ответ. Между нами словно выросла стена из льда непонимания, и я не понимал, как разрешить это обстоятельство. Дома я разглядывал ее фотографии и думал, что же меня теперь в ней отталкивает? Наташа уже не была такой мягкой, как раньше. Она подсохла, и с одной стороны ее виднелись хлопья плесени. Правда, ее не было много, но моя возлюбленная стала похожа на хлебобулочную бабку. А ведь я так надеялся, что мы состаримся вместе... Да и мякиш в моем сердце зачерствел, и я даже начал потихоньку есть хлеб. Я долго мучался и всё-таки решил поговорить с Наташей о наших отношениях. Как всегда, пришел раньше в художку, разложил вещи и подошел к застарелому натюрморту. — Наташ, — начал я издалека, — я думаю, нам нужно поговорить о том, что творится между нами. Я помолчал немного, дожидаясь ответа, но Наташа гордо оставила мою реплику без ответа, что потихоньку начало выводить меня из себя. Гордая какая! — Наташ, твое молчание никак не исправит ситуацию. Или ты больше не любишь меня? Сухой кусок сладкого хлеба не удостоил меня ответом вновь, и я окончательно вышел из себя. — Да я люблю тебя! И всегда любил! С первого дня нашего знакомства, даже когда отворачивался тебе на зло! — выпалил я на эмоциях, надеясь, что Наташа наконец очнётся от своего чванства, но она продолжала молчать. Вот сучка! Я с ней сколько возился, а она не хочет говорить мне ни слова! Я схватил ее рукой и упрямо побрел к выходу из здания, даже не накинув куртку. На улице было, как обычно, холодно (Урал всё-таки), и я надеялся, что Наташа взмолится о прощении и попросит вернуть ее в тепло. — Ты вконец зазналась! Все внимание группы к тебе! "Посмотрите, какая тут полутень! Взгляните, какой блик у нее на огромном жирном боку!" — я передразнивал преподавателя специально визгливо, чтобы Наташе было еще обиднее. А еще я надеялся, что она оскорбится, ведь я только что буквально назвал ее толстой. Но булка оказалась непробиваемой. — Да ты... Ты... Ты просто большой твердый сухарь с изюмом! — ну уж теперь я должен был ее задеть. — Знаешь, что я сейчас сделаю с тобой, чтобы ты знала, кого теряешь?! Я тебя съем! Съем на глазах у людей! Впрочем, людей на улице как на зло не было, но таким дуракам, как я, это никогда не мешало. Я медленно, мучительно для Наташи, оторвал от нее огромный кусок и запихнул в рот. Потом так же не торопясь разжевал и проглотил, чтобы она прочувствовала эту боль потери части себя, но Наташа никак не отреагировала. Опять. И меня это злило все больше с каждым разом. Я оторвал от булки еще один кусок, профессионально оскорбляя ее худшие стороны, потом засунул палец в зачерствевшую дырку и покрутил на руке, словно баскетбольный мяч. Если честно, я хотел бы уже прекратить это хлебобулочное насилие, поскольку порядочно замерз, но Наташа до сих пор меня игнорировала и стойко терпела увечья. Тогда я психанул по полной. Я с криком "Вот ты сучка! Получай!" Кинул Наташу в сугроб и прыгнул на нее сверху. Я топтал ее, уже бездыханную, ногами, пока у меня не окоченели в ботинках пальцы, а потом сделал шаг назад. Улица погрузилась в молчание, а на небе собрались тяжелые снежные тучи. Я без куртки стоял около дверей художки, растрепанный и с крошками вокруг рта и на кончиках пальцев. В моей голове утихла былая ярость и теперь проносились самые лучшие моменты, которые мы с Наташей пережили, пока были вместе. Я покачнулся, не в силах держаться на ногах. — Наташа... Мои тяжелые выдохи обращались в пар, как и время, которое я провел с возлюбленной Натальей. Она, в крошках, словно в крови, лежала передо мной в сугробе. Растоптанная, полусъеденная, униженная. Я упал на колени и чуть не свалился навзничь, поскольку асфальт был покрыт ледяной коркой. Протянул дрожащие покрасневшие от холода руки к грязным остаткам моей любви, которую я безжалостно растоптал. — Наташа, — рвано выдохнул я, взяв ее ледяное тело на руки. — Наташа, прости меня! Я не знаю, что на меня нашло! Говорить это было бессмысленно — булка не подавала признаков жизни. Я убил мою булочку... Я УБИЛ БУЛКУ, ПОНИМАЕТЕ? Я рыдал, как сука, держа на руках холодное тело своей возлюбленной и не в силах простить себя за свой поступок. И даром, что холодным ее тело было из-за тридцати градусов мороза. Наташа прожила хорошую жизнь, подумал я. Надо ее похоронить, ведь она достойна покоиться в земле так, как положено. Но земли рядом со мной не было, поэтому я, напевая "Реквием" Моцарта, сунул ее в сугроб, закопал и встал на ноги, чтобы как следует отправить ее в последний путь... Так я, художник с огромными синяками под глазами, хроническим недосыпом и, видимо, подавленной агрессией, убил свою любимую и единственную булочку Наталью ни за что...