Хозяин старинных часов

Союз оглянулся по сторонам, зябко поежился и плотнее запахнул продуваемое всеми зимними ветрами пальто. Декабрь в глуши, куда он забрел в бесплотных поисках чего-нибудь ценного и необычного. Директор музея обещал достойную плату, но Союз делал все это не ради денег. Хотя их получить тоже было бы неплохо — надо же на что-то жить. Правда, некоторые небольшие накопления у Союза все же имелись. Союз с детства обожал часы. Не современные электронные, нет, а со стрелками и с маятником, качающимся из стороны в сторону. Он мог часами наблюдать за размеренными движениями, вслушиваясь в звуки, издаваемые изящными большими антикварными часами, которые стояли в гостиной дома, где он провел свое детство. Он не помнил ни лица, ни имени того человека, что его вырастил. По правде говоря, он и дом-то плохо помнил. Только мелькало в памяти что-то о скрипучих половицах и крутых деревянных лестницах, высоких продуваемых окнах с широкими подоконниками, из которых были видны заснеженные лапы елей да желто-алые холодные рассветы. Мелькало, да и забывалось тут же, оставляя после себя только чувство легкой щекочущей амнезии, когда вроде помнишь сон по чему-то смутному и неясному, но передать словами не можешь ну никак совсем. Да разве и можно такое передать словами хоть одного языка? Тут только невнятным мычанием. В этой глуши эти неясные смутные воспоминания стали учащаться, наверное потому его так сюда тянуло. Здесь деревня в три двора, да старый трактир, а вокруг кругом разлапистые ели и стоит стеной покрытый белым холодом лес. Как будто место, от всего мира закрытое, спрятанное, и время тут течет совсем по-другому. И тихо, хоть ори во весь голос, а все — ни звука. Лес только молчит укоризненно, и руки-ветви пытаются хлестнуть по лицу, снег скрипит под ногами. Союз решает зайти в трактир. Тот выглядел убогим не только на вид, но и на звук, да и вообще был весьма ненадежным заведением, но Союз все равно оставил свою уставшую лошадь в стойле и зашел. Завыла дверь отвратительным скрипом. Внутри было полутемно и тепло, но людей, как ни странно, для такой глуши было много — человек пять, не меньше. Бедноватый, но ухоженный трактирщик стоял за импровизированной барной стойкой, сколоченной из необработанных досок. Союз любопытно повертел головой по сторонам и приблизился к трактирщику, который, завидев чужака, сразу как-то вскинулся, и глаза его маслено заблестели. Денег хочет. — Здравствуй, — тяжелым голосом сказал Союз, стаскивая заснеженную ушанку. — Здравствуйте, господин, — залебезил трактирщик, — Чем могу помочь? — Мне бы ночлег найти. Есть у кого из местных свободная лавка в избе? — Союз шапку от снега отряхнул, проверил, все ли на месте в его дорожной сумке и продолжил, — Заплачу, сколько надо. — Конечно есть, господин, — трактирщик невинно улыбнулся и захлопал глазами. Союз глаза закатил сердито, и выложил трактирщику на барную стойку несколько монет. Трактирщик довольно кивнул, — Вон там сидит господин Российская Империя, — трактирщик махнул рукой, и Союз обернулся в нужную сторону, — У него большой дом, он часто сдает его для туристов, но сейчас, насколько нам положено знать, никого нет-с. Союз кивнул и направился в нужную сторону. Господин Российская Империя оказался удивительно молод. Не видно было морщин, ему и тридцати нельзя было дать. Смоляно-черные волосы были сплетены в косу длинною примерно до пояса, а пронзительно-желтые глаза сверкали ярким неоном. У Союза тоже глаза были желтые, но более мягкого, медового, даже золотого оттенка. — Здравствуй…те, — с некоторой заминкой поздоровался Союз, подойдя к столу, за которым странный господин изволил почивать. Язык не поворачивался обратиться к нему на ты, хоть сам Союз выглядел старше. Этот человек вообще был необычайно молод для здешних мест. — И вам добрый день, — бархатисто ответили ему, махнув рукой, как бы приглашая сесть рядом. Союз послушно уселся на скамью, чуть поморщившись, когда она под ним скрипнула, — Вы хотели снять комнату? — Да… Вроде того, — неловко буркнул Союз. Рядом с этим мужчиной он чувствовал себя немного неуместно, как слон, решивший, что в этот раз посудная лавка стала ему по плечу, и он вполне может прикупить себе парочку сервизов среднего размера, — У меня есть деньги. — У меня и самого денег уже скопилось предостаточно, — улыбнулся Российская Империя, но взгляд его стрельнул колюче, испытующе, — Так что они мне не нужны. — А что же нужно? — удивился Союз, приподняв брови. Ну хитрый трактирщик, спасибо, удружил, — У меня почти и нету с собой ничего. — Видите ли, в такую глушь редко кто красивый заглядывает, — влажный розовый язык прошелся по чужим мокрым губам. Российская Империя мастерски словил горячий взгляд, которым Союз это действие проводил, — Если вы понимаете, о чем я. Союз медленно кивнул, и оглядел сидящего перед ним человека уже по новому. Обычно он не спал с первым встречным, но сегодня почему-то был совсем не против. Да и ночлег он получит неплохой, судя по всему. Дом РИ был старый, но вполне еще стоящий, даже в какой-то мере красивый. В гостиной ярко пылал камин, а рядом с ним стояли часы. Стрелка в них замерла и не двигалась, но было что-то любовное во взгляде Империи, когда он смотрел на них. Союзу же, как он первый раз увидел эти часы, в голове что-то стрельнуло. Он помнил, помнил их! Именно такие часы стояли у него дома, именно к их звукам он прислушивался, настороженно ловя каждый тик-так, когда был совсем малышом. Но сколько бы не упрашивал Союз Российскую Империю, тот отказывался их продать, и Союз нехотя отступил. Ночь была жаркой. Российская Империя жадно льнул к Союзу, поддавался его страстному напору, ласкаясь упоенно, и послушно раздвигал ноги, принимая в себя толстый союзов член, стонал и отдавался со всей возможной страстью. После он заснул, а Союз аккуратно выбрался из его мягких объятий и пошел в гостиную, к часам. В камине тлели угольки, было уже совсем темно, когда Союз смог найти неисправность в часах. И они заработали, показывая пять минут до полуночи. Довольный собою и своим делом, он побрел обратно в спальню. Открыл дверь. С кровати на него испуганно смотрело лицо с появляющимися, но не уродующими морщинами. Российская Империя старел с каждою секундой, а Союз не мог оторвать глаз от его исказившегося в страхе лица. Часы громко начали бить полночь, и каждый их звук отдавался болезненным биением в сердце Союза. — Дууурааак!.. Зачем ты починил часы?!.. — только успел проскрипеть Империя, когда прозвучал последний удар, и тело его стало прахом, простой пылью, разлетевшейся по спальне. Союз стоял, не вымолвив ни звука первое время. Потом почесал репу, и босиком пошлепал обратно к часам. Надо бы перевести стрелки.