Рассвет

Солнце наконец стало подниматься из-за горизонта, разгоняя ночную тьму, окрашивая небо пусть в серый, но все же светлый цвет. Лёня вздохнул — наконец-то. Дождался. Говорят, каждый должен хоть раз в жизни встретить рассвет. Не просто не спать, пока всходит солнце, как на Новый год, а именно смотреть на него, следить за тем, как чернота переливается постепенно в синеву, а фонари гаснут, позволяя городу жить самому. Большинство встречает рассвет, празднуя выпускной, и это, конечно, объяснимо. В кругу друзей, по радостному поводу, со всем символизмом и вообще. Лёня был уверен, что ему бы это понравилось — плевать, что друзей нет, но и знал — ждать нельзя. Нечего уже ждать. Поднявшийся вдруг вместе с солнцем ветер растрепал волосы и пробрался под кофту. Лёня вздрогнул и пошатнулся, но не испугался. Толку бояться? Все ведь уже решено. Стоять на краю крыши было сложно, сидеть — решительно невозможно, и это помогало. Можно было бы, конечно, лечь, подстелив все ту же кофту под живот, но Лёня не хотел. Не хотел видеть крышу и не видеть того, что за ней, не хотел трусливо избегать боли, не хотел делать вид, что все хорошо. Задумал он это давно. Решился вчера. Шансов на нормальную жизнь у него не было с самого рождения, и это, кажется, все и всегда знали, один он никак не хотел принять. Старался, пыжился, упорно что-то из себя выжимал, чтобы другие видели — он не отброс. Отец — да, наверное, но не он. Не помогало. Проблема маленьких городов в том, что в них всегда и все друг про друга знают. Одноклассники его сторонились, натасканные родителями, учителя смотрели или брезгливо, или с сочувствием, но никогда — объективно. Конечно, зачатый в тюрьме и рожденный от уголовника — кто станет с таким водиться? Кто вспомнит, что сам Лёня и не виноват ни в чем? Пока отец сидел, было еще терпимо. В школе ничего не налаживалось, конечно, даже наоборот, но хоть дома было спокойно. Мать кричала за плохие оценки и порванную в очередной драке футболку, собирала отцу передачи и упорно ждала. А Лёня мог делать вид, что все не так уж и плохо. Но потом отец вернулся, и Лёня понял, как хорошо, оказывается, жил раньше. Разумеется, отец не работал. Пил — да, бил — конечно же, обещал матери, что вот-вот выйдет на работу — ежедневно, но не выходил. Зато Лёня работал, как мог. Тут машину помоет, там собак выгуляет, здесь грузчикам поможет, чем сможет — что угодно, лишь бы не гнали и платили. Хоть сколько-то. Без денег домой было нельзя. Вчера отец так заждался Лёниной получки, что даже вышел во двор его встречать. С бутылкой в левой руке и ремнем в правой. Лёня заранее знал, чем все кончится, но все равно подошёл и отдал деньги — двести рублей, которые зарабатывал весь день, расклеивая листовки. Другим за это платили больше — но не ему. А потом позволил отцу затащить себя в подъезд на глазах у соседей, потому что знал — ремнем по жопе все же лучше, чем обмотанным в полотенце кулаком по ребрам. Порол пьяный отец криво, как придется, а от этого — особенно больно. И обидно, потому что по документам и не было у Лёни отца, прочерк один, и ничего больше. А вот проблемы от отца были, куда ни плюнь. Лёня не знал, что именно сыграло роль — унижение перед соседями, усталость или просто накопленная несправедливость, но вчера он отцу об этом напомнил. Так и сказал: «Нет у меня отца!», и тут же пожалел, потому что увидел, как пьяная пелена в отцовских глазах сменяется пеленой ярости. Лёня был уверен, что отец убьет его и снова сядет, но этого не произошло. Отец лупил, лупил и лупил ремнем и по заднице, и по спине, и по ногам, все так же особо не целясь и не сдерживаясь, а жизнь никак не уходила из Лёни, не хотела оставлять его тело наедине с избиением. Отца остановила вернувшаяся с работы мать. Сказала Лёне, что не надо было отца доводить, а потом, как ни в чем не бывало, пообещала макароны по-флотски на ужин. Лёня поспешно отполз в комнату, лег на кровать и так и не вставал весь вечер, надеясь, что его больше не тронут. Помогло. До самой ночи о Лёне никто не вспоминал, а потом отец зашел напомнить, что у матери день рождения скоро, а значит денег больше надо будет — на подарок. Тогда-то Лёня и решился. Дождался темноты, так и не уснув, полежал еще немного, прислушиваясь к родительской спальне, а потом осторожно выбрался сначала из комнаты, а потом и из квартиры. О том, что дверь на крышу запиралась на одну только проволоку, знали, наверное, все в доме. Подростки бегали туда курить, взрослые их там же и ловили, но никто не вешал замок и не огораживал жильцов от опасности. К счастью. Лёня долго-долго ходил по крыше, вслушиваясь в крики из соседних дворов и лай собак у мусорных баков, пытался определять созвездия и считать кратеры на луне, а потом наконец дождался рассвета. Часы на старенькой Нокии показывали начало седьмого. Лёня кивнул — пора. Он не боялся, что его отсутствие заметят — некому было. Мама по утрам его не трогает, отец до обеда спит. Просто дальше тянуть было нельзя. Мама пойдет на работу около семи. Не хочется опоздать. Край крыши не манил — но и не отпугивал. Не лучше и не хуже, чем стоять на ступеньке. Надо — вот и спускаешься, без страха и радости. Без песен. Без криков, привлечения внимания и попыток что-то доказать. Без записок и прощальных речей. Без сомнений, что девять этажей может быть мало. Лёня поднял одну ногу, чувствуя, как отзывается болью на это движение и задница, и спина. Поставил ее обратно. Развернулся спиной вперед и позволил себе упасть. Передумать он не успел. Земля оказалась ближе, чем думалось.