люби ближнего твоего

он никогда не верил в бога, даже когда читал молитвы сидя за столом с семьей перед принятием пищи. флок помнит, словно все это было лишь вчера. он помнит одну одинокую свечу, принесенную с местной церквушки, в позолоченной, старой меноре* — вероятно, самая дорогая и ценная вещь, что была в их доме, — торжественно поставленную отцом в самую середину деревянного обшарпанного стола. помнит потускневшие глиняные тарелки с битыми краями, с которых они ели свой скудный ужин с овощами, купленными на рынке за полценок. а еще флок помнит молитвы. слова, что должны были быть переполнены любовью к богу, благодушному создателю их, простых смертных, преследовали его во мраке ночи, гулом отдаваясь в ушах и застывая пустым эхом в голове, и он, гонимый своими собственными страхами и ненавистью, клялся перед семьей в истинной вере и искренней любви к высшему гóсподу. молитвы были всегда: перед едой, а затем и после, каждую ночь перед единственной иконой, которая была у них в доме, перед выходом из дома, перед гостями, в местных церквях. священные слова бились о стены элдии, лишь чтобы затеряться в них отголосками праздничных песнопений и шепотов в ночи перед ликом святого, что навеки отвернулся от всех, скрывшись за маслянистыми облаками, точно как они сами за каменными стенами. в молитвах не было никакого смысла: они не излечат от смертельной болезни, не вырвут верующего из рук голодного титана, не уберегут от остро заточенного лезвия чужого клинка и не помогут голодающему, но люди продолжали молиться, смиренно целовать остатки священных религий, отдавая последние деньги не за буханку хлеба, а за чудом уцелевшую библию, вероятно отобранную у уже мертвого пастыря. в ночи, длящиеся бесконечность, люди умирали, прижимая к себе жалкие эти книжонки, сплошь испещренные рукописями о великом создании, просили у него прощения, пусть и не знали в чем была их вина, от чего им досталась подобная участь. он ненавидит их всех за глупость, нерациональные жертвы. дома разрушены, души погублены, но люди продолжают ждать спасения. это так бессмысленно, но так ожидаемо. кто еще может спасти людей, если не всевышний? но флок никогда не верил в бога, а бог никогда не существовал. он тушит свечу под блеклый алый свет начинающего вставать солнца. спасение действительно пришло. забавно узнать, кто же оказался их долгожданным спасителем. адское отродье, порожденное самим дьяволом, чтобы наполнить весь их мир жестокостью и безумием, неудачное создание бога, который по чистой случайности — иронии, скорее, — дал монстру право на жизнь вместе с ними, обычными смертными. вся земля содрогалась под его шагами, поднимались облака пыли, вылетающие из-под обломков. у него были заостренные уши, такие были лишь у сатаны, изображенного на ветхих, пожелтевших от времени страницах библии в кожаной обложке. истинное зло, пробудившееся чтобы добить человечество. но у дьявола вместо крови и смертных мучений иисуса, в глазах сверкали малахиты, бушевала чистая зелень, растущая на поле, глянцево блестело изумрудное яблоко с идеально круглыми боками. грош цена такому спасителю, флок бы сам бросился титану в рот, не желая получать помощи от исчадия ада. людская вера в христа утихает. шепча бессмысленную молитву перед распахнутым окном, флок не может забыть искрящуюся зелень. в небе нет звезд, они ушли вместе с богом, но блеск в чужих глазах может заменить их холодный свет. проходят года, числа на календаре спешно сменяют друга друга, но ночи все равно бесконечно длинные, медленно стекающие, словно плавленный воск с одинокой свечи в позолоченной меноре. флок опускает голову, непроизвольно складывая ладони в молитвенном жесте, закрытые веки его трепещут вместе с медными ресницами, пустые слова застывают на его безмолвных губах, теряясь в черноте неба над его головой. открывает глаза он лишь с рассветом. ночи кажутся вечными. люди молятся теперь не богу, они все целуют землю, испачканную их грехами, по которой он ходит. у дьявола, обернувшегося спасителем, все такие же малахиты в глазах, лишь утратившие едва заметный блеск росы с зеленых листьев, смешанных с детской наивностью и чистотой. руки дьявола по локоть испачканы в крови, чужой ли, своей ли, флоку уже неважно. святой, непорочный лик неизвестного отвернулся от них, но на его место из ада пришел истинный бог, новый путеводитель людей. и флок готов идти за ним обратно в самые глубины тартара. в темнице сыро и пахнет плесенью, откуда-то с потолка капает вода, звонко разбиваясь о грязный пол. дьявол сидит во тьме, не глядя на него. мрак освещается лишь парой факелов, висящих на стене в самых углах. флок опускается на колени перед клеткой. глаза дьявола кажутся абсолютно черными, теперь раскрывая его истинную сущность. перед ним настоящий правитель стен, этого мира. молитва сама срывается с его уст, срывающимся шепотом заполняя мертвую тишину подземелья. дьявол склоняет голову, смотрит прямо в глаза, гипнотизируя, оставляя рядом с собой. ледяная рука касается его щеки, он замирает. пальцы дьявола едва оглаживают его скулу, чтобы уже через секунду отстраниться, но флок перехватывает чужое запястье, прижимая ладонь к своему лицу. капли, летящие с потолка, в свете факелов кажутся рубиновыми, их алый блеск отражается в глазах дьявола. флок никогда не верил в бога, но увидел его священный лик в порождении ада. …ибо заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, не пожелай чужого и все другие заключаются в сем слове: люби ближнего твоего, как самого себя...**