Наверное, свободен

Чем ближе Достоевский подходит к могиле, тем тревожней становится на душе. Фёдора настораживают звуки, которых, очевидно, быть не должно, но он не сбавляет шаг, уперто продолжает идти к каменному надгробию, где серо и безжизненно выгравировано имя его друга. Наконец дойдя до нужной могилы, Достоевский присаживается на корточки и бледными пальцами проводит по холодному камню. Тактильные ощущения никогда не подводили его, хотя бы в силу его способности. Он редко прикасается к кому-то, а если все-таки приходится, то делает он это с совсем нехорошими намерениями. Но сейчас он не преследует никаких целей, да и кого можно убить на кладбище? Разве что охранника, но какой ему, Достоевскому, от этого прок? От прикосновений к ледяной отполированной поверхности кончики пальцев немеют, заставляя Фёдора вздрогнуть. Но руки он не убирает, нащупывает вмятины на ровной поверхности и повторяет изгибы, выводя пальцем безжизненные «Н» и «Г». Под именем и годами жизни виднеется какая-то небольшая надпись, сейчас припорошенная снегом. Фёдор вытирает небольшой участок тыльной стороной ладони и взору предстаёт всего два слова: «Наверное, свободен». — Даже после смерти не знает, что с ним происходит, да и не особо его это волнует. Как же это похоже на тебя, дорогой Николай, — горькая улыбка трогает его лицо, а от вырвавшихся слов изо рта ледяной струйкой выходит пар. Когда холодный ветер начинает задувать сильнее, а мороз значительно усиливается, Фёдор собирается уходить, но резкое осознание, что мурашки на спине у него появились совсем не от холода, а ветер дует с той же силой, заставляет на некоторое время замереть. Он не может сказать точно, но отчётливо, почти физически чувствует чужое присутствие. — О мой дорогой друг! Я скучал по тебе! — будто в подтверждение его мыслей, раздаётся счастливый голос сзади. Достоевский чуть поворачивает голову набок, но посмотреть на него не решается. Не к добру это все, да и не хочется ему, чтобы Гоголь знал, что он тоже скучал. — Я не смог убить тебя, поэтому умер сам, не правда ли разумное решение? — Николай, который сейчас представляет собой только полупрозрачный силуэт, подходит ближе и садится рядом с Фёдором, обхватывая призрачные колени руками. — Сумасшедший, — шепчет Достоевский в ответ, все ещё не решаясь посмотреть в его сторону. — Пусть так, но это все только ради тебя, Дос-кунчик, — Гоголь радостно вдыхает воздух ноздрями, пусть это и не имеет для него никакого смысла, — ты чувствуешь? Наконец-то свобода! Я не нужен тебе, ты не нужен мне, мы оба счастливы! У Фёдора болезненно заныло в груди, но он решительно игнорирует это чувство. «Как же у него все просто! Умер и думает, что избавился от всех проблем. Но я то жив, я чувствую что-то другое, более глубокое». Но вместо этого он произносит: «Зачем ты пришёл?» Призрак ошарашено отскакивает и некоторое время возмущённо смотрит на Фёдора, открывая и закрывая рот. — Ты не скучал по мне? — грустно подёргивая плечами, спрашивает уже не совсем человеческим голосом Николай, будто напоминая Достоевскому о своей смерти, — я же люблю тебя, Феденька. И ты меня полюби, — последнее слово Николай делано растягивает и произносит по слогам, отчего на спине Достоевского что-то неприятно шевелится. — Я не… — Фёдор запинается. Ему не хочется расстраивать пусть и неживого друга, но о настоящих чувствах говорить тоже совершенно нет желания, — ты же теперь свободен, зачем тебе, вольной птахе, живой человек? Призрак как-то отрешенно и немного грустно смотрит на Достоевского, а затем снова садится рядом, кладя макушку ему на плечо. Фёдор не может чувствовать призрачную головку на себе, но он отчётливо ощущает холод на том месте, где о него облокотился Николай. Достоевский вздрагивает, но не отстраняется. Ощущение мистического, неживого и совсем необъяснимого заставляет сердце быстрее перегонять кровь, а кончики пальцев леденеть от страха. — Это была ошибка. Я думал, что после смерти перестану тянутся к тебе, надеялся, что стану свободен от человеческих эмоций, но единственное, что напоминает мне о моей смерти — это вон, каменюка с моим именем, — Гоголь кивает на надгробие напротив, а затем вздрагивает и отворачивается, — сначала я правда верил, что свободен, но когда ты пришёл сюда, я снова почувствовал тепло, привязанность и понял, что ничего не изменилось. Абсолютно ничего, — призрак с нечеловеческой скоростью оказывается перед Достоевским и упав на колени, обнимает его, уткнувшись лицом в чужие ноги, — я не могу быть свободен без тебя. И Фёдор снова чувствует холод от прикосновений его неживых, бледных рук. И, странное дело, Достоевскому совсем не противно, ему нравится сидеть вот так рядом с призраком. Сама мысль о подобных посиделках и разговорах с мертвецами должна вгонять в ужас, заставлять сердце испуганно ускорять свой темп, но Федя ловит себя на мысли, что хочет поцеловать его, почувствовать его холод ещё ближе, совсем рядом. И Николай, будто угадав его желание, поднимает голову с чужих колен и прильнув к Фёдору всем своим прозрачным телом, целует. Целует чувственно, напористо, совсем не по-человечески. Достоевский, очевидно, не должен чувствовать его губ, но он чувствует. Ощущает на своих обкусанных губах лёгкие прикосновения ветра, почти физически чувствует ухмылку Гоголя. Николай всегда чуть улыбается краешком губ, когда целуется. Это Достоевский запомнил, когда ещё при его жизни был несколько раз украден губами Гоголя, но тогда он был нагло втянуть и загнан Колей в ловушку, сейчас же он целует его добровольно. По своей воле всем телом отдаётся ледяным губам и объятиям призрака. Граница между двумя мирами стирается, безвозвратно рушится, сближая чужих доселе людей. Достоевский немного грубо хватает Гоголя за руку и чувствуя в ладони только холодный воздух, ощущает резкую боль где-то в области живота. А он почти поверил! Тоска накатывает на него моментально и он, несомненно, утонул бы в ней, но ему не дают. Призрачные губы все ещё накрывают его живые и это ощущение мистического совсем рядом просто сносит голову. Фёдору кажется, что сейчас он по-настоящему властен, его самолюбие тешится от мысли, что он и правда целует призрака. Никогда ещё он не был так озадачен, как сейчас, оказывается, чтобы почувствовать себя живым достаточно просто пообщаться с мертвецом, который, очевидно, уже никогда не оживёт. Но вместе с чувством холода на губах, накатывает и нестерпимая горечь утраты, совсем не ощутимая до этого. Осознать, что тот, кто сейчас неприлично близко уже далеко за пределами твоего мира очень сложно и больно, ведь он здесь, рядом, прижимается мертвым телом, ища живого тепла, которого ему самому сейчас так не хватает. Но это все иллюзия, ему все кажется, потому что он сейчас целует, стоя в метре от его могилы, до чего же все это абсурдно! Почувствовав печальные мысли Фёдора, Гоголь успокаивающе треплет его по макушке, стараясь касаться так нежно, чтобы тот хотя бы на минуту забыл о его смерти и о том, что всего этого быть не должно. И в этот момент миры сливаются, становятся одним целым, больше не разделяют людей на живых и мёртвых, стражи сейчас совсем не охраняют границы, которых то на самом деле никогда и не существовало. — У тебя тёплые губы? — все ещё находясь от него в опасной близости спрашивает Гоголь. — А ты разве не чувствуешь? — Достоевский снова наклоняется к его губам, но Николай вовремя отскакивает, упираясь спиной в надгробие. — Нет, я не чувствую физическое тепло, — Гоголь уже ловко вскочил на каменную плиту и покачивая ногой, смотрел на Фёдора, сидя на своём надгробии. — А не физическое чувствуешь? — Достоевский уже хитро ухмыляется, глядя на Колю снизу вверх. — Чувствую. Например сейчас, — Николай подпирает голову руками и прикусив губу, нежно глядит на Фёдора, — ах, Дос-кун, мой дорогой друг, как же мне тебя не хватает! — Я знаю, Коленька, мне тоже. И до чего же он красив, когда безмолвно глядит на него сверху. Длинная, когда-то белая и шелковая коса все так же безвольно свисает, обвивая бледную лебединую шею, а утончённая шляпка-цилиндр все ещё красуется на его макушке. Он смотрит уверенно и даже проницательней, чем при жизни, если бы не могила под ним, никому бы и в мысли не пришло, что этот юноша уже давно покоится в земле, но его не волнует факт своей смерти. Сидя на своём же надгробии, он создаёт впечатления существа властного, ни от кого не зависящего и полностью принадлежащего себе. Фёдор не может быть полностью в этом уверен, но ему кажется, что призраки управляют миром живых. Своей же смертью заставляют теперь зависимых от них людей посещать кладбища и подбираться к другому миру совсем близко. Очень глупо и наивно, но Фёдор тоже ведётся на его уловки, не зря же он сейчас здесь. — Кстати, у меня есть для тебя подарок, — Николай убирает одну руку куда-то за спину, а после театрально кидает Достоевскому небольшую розочку. Фёдор переводит взгляд на свои колени. Красная, только распустившаяся роза, мирно покоится на его ногах, и она, удивительно, совсем не призрачная. Обычный, абсолютно нормальный цветок с тонким ярко-зелёным стеблем и большими колючими шипами. — Ты что, стащил ее с соседней могилы? — Достоевский поднимает цветок и переводит взгляд на Гоголя. — Ха-ха, ты как всегда проницателен, но нет. Это мой подарок тебе, я храню его уже давно, но подарить не решался, а сегодня как раз выдался прекрасный случай, — Николай спрыгивает с надгробия и немного грустно смотрит на Фёдора, — мне уже пора уходить. Достоевский встрепенулся, понимая, что на кладбище он провёл времени, должно быть, больше, чем следует. И не желая смотреть на исчезающего где-то за гранью Гоголя, он встаёт, решительно желая уйти первым. — Ты ещё придешь? — раздаётся за спиной холодный шёпот — Приду, — не оборачиваясь отвечает Фёдор, понимая, что это, очевидно, была последняя их встреча. Он сильней сжимает розу и шипы больно впиваются в ладонь, отчего по руке стекает маленькая кровавая струйка. Встречаться с паранормальным у него больше нет желания, да и любить призрака как-то немного ненормально.