Это ты называешь «крайне сильно пострадал»?

      Давным-давно, в тридевятом царстве, в тридесятом государс... Ну нет, так дело не пойдёт. Времена империй давно подошли к концу, поэтому переместимся немного поближе, а если конкретнее, то к зданию ООН и его жизни. Рабочий день там как раз в самом разгаре.       За одной дверью слышен стук по кнопкам клавиатуры, который в какой-то момент резко обрывается телефонным звонком, а затем и средней тональности мужским голосом, мешающим общий язык с немецким. За другой — еле уловимое трепыхание двух пар крыльев, на спине и на голове, вперемешку с шуршанием бумаг и тихим разговором двух голосов: повыше и совсем низкого, даже с хрипотцой, какой обычно бывает у военных. Где-то чуть дальше по коридору эхом отдаётся ворчание на чистом эстонском, а в конце него слышится не менее чистый русский мат, через который пробивается и немного нагловатая английская речь. Нашёл себе, называется, второй добычу и радуется, как ребёнок... Как они уживаются, неизвестно даже богу, на которого все так ссылаются.       А вот за голубоватой дверью с незамысловатой табличкой «Suomi» не было слышно ничего. От слова совсем. Владелец этой пары-тройки десятков квадратных метров только вернулся от Швеции и, дожевав наконец булочку с корицей, от него же полученную и запитую кружкой местного кофе, готов в данный момент приниматься за борьбу с самыми злостными своими врагами — магами бумаги и чернил. Впрочем, они сами тоже не отставали и, по ощущениям, наколдовывали пришедшему на столе всё больше документов. Как бы там ни было... Нужно как минимум пересмотреть несколько договоров от Эстонии; кажется, она просила какой-то из них продлить... А, и позвонить Хельсинки. И нескольким другим городам, дабы уточнить, как идут дела с поставками сырья.       — Твою ж мать, — пробубнел тихо «бледность», как некоторые иногда его называют, и осторожно потёр пальцами глаза, тихо шипя. — Кажись, уже и кофе перестал помогать... При том, что я даже ложусь раньше! Надо будет сходить после работы к этому придурку русскому. Может, поиграть во что-то, я хуй знает...       Финляндия, находясь одному в кабинете, в лексике себя не сдерживает и недостатком это не считает, потому что, как и сказал один раз при нём тот самый «придурок русский», «иногда тысячу слов заменяет одно ёмкое "блять" и все всё прекрасно понимают». Этого принципа сей любитель кофе и придерживается.       И казалось бы, что тут делать: садись за стол и продолжай работать... Но кому-то жизнь всё-таки оказалась не так уж и дорога, если этот самый «кто-то» додумался устроить хоть и несильный, но всё же шум в коридоре ровно напротив всё той же финской двери. Притом, судя по всему, без какого-либо понимания последствий такого поступка... Не любит Фин шум, кроме того, какой обычно бывает у него в наушниках, поэтому в голове у него зародилась вполне здравая мысль пойти и поинтересоваться тем, что там происходит, а заодно обеспечить себе тишину, шипением или же откровенной руганью, хотя бы на последующие пару часов. Ещё лучше — до конца рабочего дня, пока он не перешагнёт порог офиса и не окажется на улице уже ближе к вечеру-ночи; именно в это время ООН довыгоняет всех оставшихся в офисе "сверхурочников" и сам потихоньку собирается уходить домой.       Однако он буквально оторопел, когда открыл дверь и вдохнул, дабы начать своё привычное «тихо тебя ходить так и не научили, значит, я научу». Зрачок единственного зрячего глаза резко сузился, пальцы сжали дверное полотно сильнее, а в голове обрывками вспоминалось всё то, через что ему пришлось пройти довольно давно. Хотя... Что такое для страны семьдесят пять лет, верно?       — ...здравствуй, блядь, а вот и ты, — только и смог выдавить из себя республика, не спуская тот глаз с внезапного гостя, после чего послышался резкий хлопок двери, который мог даже привлечь внимание его соседей по кабинету, но в данный момент это волнует его меньше всего. В конце концов, не каждый день он видит перед собой воплощение того, кто буквально искалечил его жизнь как физически, так и морально. Пусть и мёртвое, и в виде духа, но всё же.       «Надо определённо сходить к Россу. Сегодня. На ночь. На всю. Иначе моя психика опять покатится в пизду» пронеслось в белобрысой голове, пока рука невольно поправила тряпичную белую повязку на правом глазу, а лицо всё так же выражало сильное удивление вперемешку с испугом. Впрочем, кто сказал, что это самое воплощение развернётся и уйдёт? Наоборот, призрак спокойно прошёл сквозь дверь и стал дожидаться, пока перед ним перестанут притворяться слепым и глухим. Так его и заметили, когда в очередной раз жилец обернулся уже с бумагами в руках и вместо шума у двери теперь имеет дело с мёртвым, стоящим в полуметре от него.       — Да чтоб тебя!... — Вскрикнул финн с нескрываемым испугом, когда увидел того внезапно краем глаза, и вновь поднял взгляд на полупрозрачный силуэт в шинели, тёплых зимних штанах и тяжёлых на вид сапогах, параллельно с этим мысленно проклиная свою способность видеть чьих бы то ни было предшественников. Удивительно, что головной убор отсутствовал, но потом до того дошло, где он его видел. На голове у России. Отдал всё же Союз что-то своему сыну на память, а теперь оно мелькает перед взором у северного почти каждый день в течение всей зимы, заставляя вспоминать не лучшие времена. — Чего ты хочешь от меня? Уйди отсюда. Тебе здесь не рады.       — Знаю, но я всё же пришёл, как видишь. Поговорить мне с тобой нужно. В ответ на это советский получил лишь тихое «тц...», но зато его собеседник понял, что это никакой не глюк и не игры подсознания. Вполне настоящий труп. Точнее, дух.       — Я не буду с тобой говорить. Я не хочу. Мне хватило того, что ты сделал со мной... Тогда, поэтому я больше не собираюсь снова слушать твои бешеные бредни по поводу того, что я всё ещё «болен» капитализмом и ты или твой сын обязательно меня от него освободят. Спасибо. Наслушался.       — Именно по причине того, что с тобой было в то время, я и пришёл говорить. Извиниться я хотел.       — ...mitä?       От такого заявления всё тот же глаз благополучно на лоб полез и пытался найти хоть какой-то подвох в словах и мимике Советов, пока таковой у самого коммуниста, тоже один, не выражал никаких негативных эмоций. Лишь спокойствие с небольшой примесью волнения. Тут была бы уместна шутка про членов клуба любителей «вилки в глаз», только вот вместо этой самой вилки второй словил пулю со снайперской винтовки, а первый получил ножом с размаху после травмы второго. Не жизнь, а сплошное разнообразие.       — Да я в жизни не поверю, что ты сможешь извиниться за что-то, тобой сотворённое, с тех самых пор, как мы жили у твоего папаши, Российской Империи, — проговорил раздражённо Суоми, сверля взглядом пришедшего. Тем не менее, занятие своё в виде документов он всё же отложил. Значит, готов слушать.       — Верить или нет, право твоё, но врать сейчас я не имею ни малейшего намерения, — голос звучал немного беспокойно, но в целом твёрдо и уверенно. — Мне правда жаль, что ты из-за меня крайне сильно пострадал, как и другие во время моего пребывания здесь в качестве действующего воплощения.       — Этих самых «других» ты в подвал не сажал, к стулу не привязывал, голодом не морил и не избивал, как делал это со мной. Или именно вот это ты и называешь «крайне сильно» пострадал?       Договаривая это, сам пострадавший уже заканчивал расстёгивать рубашку и после нервно сдёрнул её с плеч, оставив свободно висеть на локтях, пока в одной из рук виднелась белая повязка. По его же нескромному мнению, правда, стоило бы ту рубашку снять совсем, для пущей наглядности... Но так удобнее и быстрее её потом обратно надевать. На всю эту картину Союз лишь нервно чуть поджал губы, но смотрел, не отводя взгляд ни на секунду. Понимал, что виноват, да и «чего я там не видел».             Если так посмотреть, то даже с открытой только верхней половиной тела, список шрамов у финна выглядит весьма внушительно. Обычный человек умер бы уже после получения ран для половины таких, если не сразу от болевого шока, однако этот индивид всё же является страной и умереть от подобного воздействия не может, пока народ ему не позволит. Избавлен от смерти, но не от боли; именно на этом сыграл в прошлом СССР, мучая того, чьи территории хотел получить под своё распоряжение.       — В районе виска шрам от выстрелов, стрелял ты по мне не раз, волосами закрываю. На шее след от верёвки... Или троса железного, уж не упомню. Уверен, ты сможешь мне напомнить совершенно точно, чем ты меня душил. На левом плече, с той стороны, — пришлось повернуться вполоборота, чтобы тот увидел, — ты мне выжег своё клеймо. Серп и молот. И если ты думаешь, что это всё, ты очень сильно ошибаешься.       С этими словами говоривший убрал наперёд свои по середину спины волосы, открывая вид на множество почти белых полос, параллельных и внахлёст.       — Спина и плечи — следы от порки, которые иногда ноют, кстати, до сих пор. Впрочем, как и всё остальное, — проговорил он относительно спокойно, насколько это возможно, и повернулся обратно, накидывая рубашку вновь на плечи, а волосы сбрасывая поверх неё. Ощущение было, будто не про ранения рассказывает, а про то, как его дети разрисовали фломастерами, но спустя секунды позже лицо нахмурилось более явно, а голос стал чуть громче. — Везде, куда ни глянь, следы от выстрелов, шрамы после ножей... Ожоги от металла раскалённого, в конце концов. Даже глаза и того умудрился лишить. Vai pitäisikö mun muistuttaa, kuinka heitit mut kadulle sellaisessa tilassa?! Metsässä! Talvella! Lumessa ja vitun miinuksessa! Как твои же республики меня потом нашли, вместе со Швецией, и как твой же РСФСР таращился на меня, не понимая, каким его отец оказался живодёром!...       На последней фразе уже начало не хватать кислорода, но выпалить её вместе с остальными всё же получилось. Когда же слова закончились, Фин потянулся к мелким пуговицам застегнуть их и скрыть под одеждой всю эту «красоту», пока Советы мысленно искал, что сказать, невольно сжав за спиной запястье одной руки другой и наконец опустив свой взор где-то к ногам собеседника. Похоже, за эти почти восемьдесят лет его так и не простили и, в целом, он понимает причину. Такое редко когда прощают и помнят веками, не говоря уже о десятилетиях. Но попытаться всё же стоило. И стоит.       — Слушай, я понимаю, что выглядят мои слова не особо убедительно, — от финна послышался бубнёж в виде «надо же, дошло», — особенно учитывая то, что ты пережил... но я действительно пришёл... Раскаяться в содеянном.       Советскому пришлось сделать небольшую паузу и выдохнуть, поскольку слово он это ненавидит — о РИ напоминает. Суоми же в свою очередь, уже надев повязку на белёсый глаз с проходящим поверх шрамом, напрягся и сам: не наблюдал он за тем подобных выражений уже очень давно. В голове же пока проскочила мысль о том, что, может, действительно за всё это время до него и правда «дошло» и он отчасти зря тут распинается.       — Сам подумай, прошло уже столько времени...       — Meille kahdeksankymmentä vuotta ei ole mitään.       — Но тем не менее, — не унимаясь, пытался переубедить того СССР, в коем-то веке даже улыбаясь, хоть и слабо, — это довольно долгий срок для того, чтобы можно было всё обдумать и прийти уже сюда. Ты так не считаешь?       — Sodan jälkeiset vuodet eivät voineet muuttaa sinua, muista vain Yhdysvallat ja Kylmä sota niiden kanssa. Только когда ты понял, что тебе скоро и так грозит развал, ты стал хоть немного думать головой, но тебя это, как видим, не спасло. Так о каких жалких восьмидесяти годах можно говорить, если те условные пятьдесят или сорок ничего не изменили?       — Восемьдесят не сорок, как бы тупо это не звучало, — в ответ ему кивнули, вздёрнув бровями, мол «логично», — поэтому это уже больше и, соответственно, поразмыслить можно дольше. Даже если для нас «восемьдесят лет это ничто». К тому же, в загробном мире даже с Рейхом и то в разы тише, чем здесь, среди живых, что тоже помогает подумать...       — Сов...       На этом его ответ оборвался, а взгляд, как и голова, опустились. Больше Суоми не знал, что отвечать, а потому решил временно чем-то занять руки, пока думает над тем, что сказать, и пока «Сов» — так называл он того во времена Империи — терпеливо также ожидает его слов.       — Я понимаю, что теперь, когда ты уже в таком состоянии, ты мне уже ничего не сделаешь. Правда. Но даже этих лет не хватило для того, чтобы я избавился от тех «танцев с бубном», как говорит Росс, над моей психикой, которые я благодаря тебе заработал. И нет, мне не страшно за свою жизнь. У меня хорошая армия собственная и прекрасные союзники, способные в любой момент за меня же и вступиться. Взять хотя бы того же Шведа. Но... — Послышался тихий вздох. — Я перестал себя полноценно принимать, а если быть точнее, свой внешний вид, пусть и не на постоянной основе, а это сейчас куда хуже.       После этих слов коммунист лишь вопросительно поднял бровь, поскольку его самого его внешность в плане наличия шрамов волновала никак. Совсем. Несмотря на это, собеседника он перебивать не стал.       — У меня нет возможности убрать всё это, как и желания перекрывать всё татуировками, — кроме шеи, на неё была одна идея, — да и зрение на оба глаза мне тоже никто не вернёт, но если последнее я принял и вместе с остальными смеюсь над шутками об этом, то вот следы и шрамы... И это не говоря уже о том, что первое время я вообще кошмарами страдал и ночами не спал. Ты хотел меня запугать и, хоть республикой советской я не стал, у тебя это всё же получилось. Только что теперь делать уже мне с тем, что меня раз в несколько месяцев «накрывает» и из дома я выхожу буквально через силу, а то и вовсе не выхожу? Несколько дней отсиживаюсь с мыслями о том, ради чего ты всё это затеял и стоило ли оно того. Нужно ли было тебе то, чем я страдаю по сей день — страх перед «красными знамёнами» и всем, что с тобой связано... Не считая твоих детей, разумеется, хотя и их я тоже после твоей каторги боялся. Благо, сейчас мы с ними сработались и они же меня успокаивают во время тех «периодов».       — Стоило, к сожалению, — как и сказал, врать он не собирается, даже если самому не хочется всё это признавать. — Все верили в то, что красноармейцы это не пустое место и что даже та победа, что мы получили в Зимней войне, это тоже победа, поскольку мирный договор предложил я, а подписал его ты, как «проигравшая» сторона... Тем не менее, это выглядело больше какой-то недопоблажкой, нежели полноценной опять же «победой», коей её видели другие. Сами обстреляли, сами пришли и... Это ты и без меня знаешь. Только со временем бóльшая часть людей поняла, что вся эта, грубо говоря, «постановка» была лишь хоть какой-то попыткой доказать, что мы сильные и хоть чего-то стоим. И вот, я здесь. Стою перед тобой. Прошу тебя от лица твоего собственного и от лица всего финского народа, чьим воплощением ты и являешься, простить меня за то, что тогда случилось.       И вот снова, нечего сказать. При этом северный теперь понимает, что Союз действительно пришёл явно не издеваться и не обманывать, как делал это при жизни, а потому сейчас надо и самому переосмыслить всю ситуацию и выбрать верное решение.       — Yritetään todistaa kaikille väkisin ja pelottelemalla, että "minä olen parempi" ei koskaan johda mihinkään hyvään, ja ajattelin, että ihmiset ymmärsivät tämän isäsi ajoilta, jos ei isoisäsi, mutta... Ilmeisesti tämä jatkuu sukupolvelta toiselle. Как бы там ни было, «что сделано, то сделано», а потому будем, как говорится, жить ту жизнь, которая у нас есть сейчас... Ну, как минимум, один из нас будет жить.       В ответ на это послышался лишь тихий смешок, а сам Сов после него вновь посмотрел на Фина своим янтарным взором.       — Значит, прощён?       — А у меня есть выбор? — Почти беззаботно ответил тот, вновь беря в руки бумаги и теперь уже искренне улыбаясь. — Ты пришёл, объяснил свою позицию нынешнюю, признал ошибку прошлого и извинился. На данный момент осознания всего этого мне вполне достаточно. Того и гляди, вдруг загоняться так «скачками» перестану.       — Всё может быть, — СССР также слегка растянул губы в ухмылке. — Рад, что мы поговорили, на самом деле. Аж самому легче стало.       — Этому я рад не меньше.       — Тогда не буду мешать, тебе нужно работать. Тем не менее... Не прощаюсь. Ещё увидимся.       — А... Да, конечно. Теперь уж тебе тут рады, хотя бы немного.       Только спустя секунд десять после своих слов финн вспомнил, что хотел сказать что-то ещё, и пошёл вслед за духом. Видел, что тот краем глаза вышел так же сквозь дверь, потому хотел догнать, но как только открыл её, благополучно врезался в стоящую перед ним страну и издал шипящее «ай», отходя в сторону. Его нос ему определённо таких внезапных столкновений не простит.       — Venäjä?... — Именно он оказался ещё одним за сегодня внезапным гостем, который сейчас стоит и сам ничего не понимает, а потому так же, как и его отец, вскинул бровь с немым вопросом. — Сегодня ко мне все русские что ли толпами ходят? Только деда твоего здесь не хватает, ей-богу... Чего тебе?       — Мне написал Норге, что слышал здесь какой-то шум, и попросил меня прийти проверить твоё состояние, так как сам он должен уже куда-то уходить. У тебя тут... — РФ обвёл взглядом видимую часть кабинета и снова опустил глаза на Фина, договаривая. — Всё хорошо?       Тот хоть и недолго думал, что отвечать, но даже такая небольшая заминка заставила Федерацию начать волноваться. Он уже не первый раз имеет дело с успокоением своего «географического соседа» на тему всё того же беспокойства касательно шрамов и вида, поэтому подумал, что это и есть причина его отрыва от работы. Но в таком случае тот бы выглядел более пошарпанно... Тогда что?       — Да, всё в порядке. Прости, что так резко с места тебя сорвали, и не переживай, я в норме.       — Уверен?       — Более чем, а ещё хорошо, что ты пришёл. Мне нужна твоя помощь с парой документов, так что... Сильвупле, так сказать. Дамы вперёд.       С этими словами русского благополучно пнули пинком под зад в сам кабинет, а на возмущения с его стороны Суоми только громко смеялся, закрывая дверь, пока чуть дальше от них стоял Союз и тихо за всем этим наблюдал с улыбкой на лице. В голове его промелькнуло лишь «совсем не изменился с тех самых пор», а через несколько секунд он и вовсе растворился в воздухе; как позже выяснится, вместе с тем самым «непринятием себя», но это уже совсем другая история.