Дневник бессмысленных странствий

Сонные капли осеннего дождя сопровождали мой уход. Не самое удачное время для начала путешествия, но что можно было взять с того, кто день назад собственными руками закопал возлюбленного? Убил не я, но совесть мучила. Ведь не спас, был слишком беспечен, полагая, что он останется со мной до конца. Не останется. И понял я это лишь тогда, когда посмотрел на порог бамбукового домика, в котором мы вместе и года не прожили. Опустошение и сумка за плечом. В ней ничего, кроме денег, да дневника, который я начал вести только неделю спустя. Не хотелось рушить идиллию, забирать даже собственные многочисленные наряды и украшения, кроме бронзовой шпильки в волосах. Может, кто-то бы нашёл эту скромную хижину и почтил бы могилу под высохшей сакурой? Это я никогда не узнаю. Так и началось моё вековое путешествие. Кто-то бы назвал это «поиском вдохновения», ну а для меня дело звучало несколько прозаичнее. Жалкая попытка забыться. Да и только. Ведь ушёл я совсем ранним утром, ступая по больно знакомой грунтовой дороге. Вдалеке виднелся город, в котором я не раз бывал. Но если я всегда возвращался, стоило покончить с делами в шумном местечке, сейчас мой путь лёг прямиком через него. Никто из нынеживущих меня больше здесь не увидит. Ни госпожа Савада, продающая вкуснейшие тайяки, ни малыш, играющий с куклой на обочине. Да и наверняка, уход нелюдимого поэта никак не потревожит их сердца. Мне этого не хотелось, ведь люди так хрупки. Вывески лавок со всякой всячиной, одна-единственная идзакайя, видневшийся у горячих источников вдалеке онсэн. Вот что бросалось во взгляд, пусть я видел это далеко не впервые. В один момент проводя мимо чайной, я остановился, бесцельно смотря на вход. Хорошая память всегда была моим проклятием. И даже тогда, смотря на знакомый вход, я чуть не рыдал. Мы всегда захаживали сюда. Он брал дорогой чай с женьшенем, приговаривая: «Это очень полезно, Исао. Авось и до ста лет доживу.» До сих пор вспоминаю тот задорный тон, но с каждым разом он всё больше походит на ядовитый, будто укус гадюки, сарказм. Не доживёшь, Канато. И только тогда, когда меня чуть не сбила повозка, я понял, что пора смириться. Но как же я был наивен, как же юн. Ведь не смирился до тех пор, пока не встретил тебя. Спустя двести с чем-то лет. И потому этой глупой любви был посвящен не один стих, не одно хойку или сборник. Ох уж эта жалкая натура, умеющая только писать и познавать удушающую тоску. Земля под сандалиями скользила, дождь стучал о голову, а я наконец сдвинулся с места. Оставаться в этом городе не было желания, как рационально не было бы переждать грозу. Рациональность — это удел мудрецов, а не самонадеянных глупцов с белой головой. Белоручка, аристократишка без вменяемой земли, что и голубую кровь получил-то от ящерицы, а не родителей. Никому не нужный отныне, зато свободный. До сих пор не пойму, нужна ли мне была эта свобода. Но несколько историй всё же поведаю, раз твоё любопытство не удовлетворить простейшим: «мне двести шестьдесят четыре года, я видел столько, сколько за нескольких перерождений не увидишь». Ах да, налей-ка мне вина, будь добр.