Солнце

Рейх часто грустит и вспоминает. В общем-то, это все, что ему остается сейчас, когда война уже закончена, Германия пишет все реже и реже, а единственным живым обществом Рейха является Союз. Ну, еще бродячие коты из помоек этой глуши, где они вдвоем живут сейчас. Одни. И все приходится делать самим, что поначалу Рейха ужасно угнетало. Но теперь он ощущал особую прелесть в том, чтобы самому растопить побеленную русскую печь и смотреть в щель чугунной заслонки, любуясь острым горячим пламенем и тлеющими углями. Даже пахнет от этой печи по-особенному — не горелым, нет, а домашним хлебом и дымом немного. А зимой можно забраться на эту печь и лежать там, наверху, наблюдая, как медленно наползает на лес темень за окном. Скоро придет Союз и, стряхивая снег с тяжелых военных ботинок, стянет шинель и швырнет обледеневшей, пахнувшей морозом ушанкой на печку, прямо Рейху в лицо. Рейх фыркнет, закутается в лоскутное одеяло еще глубже и примостит шапку, тянущую союзовскими мужскими сигаретами рядом. Потом с нее натекёт мокрая пренеприятнейшая лужа, и Рейх будет ее вытирать какой-нибудь тряпицей, сдавленно матерясь на немецком, но это будет потом. Хорошо, что дрова Союз сам таскает, этого издевательства Рейх бы точно не вынес. Союз очень часто молчит. Иногда забирается к Рейху на печку, притискивается теплым боком, целует жарко, напористо, подчиняя, забирая себе свое по праву. Рейх поддается послушно, даже не укусит своими острыми зубами в отместку, просто перевернется на живот и раздвинет ноги, или сползет вниз, губами к чужому члену. Только в такие моменты Союз проявляет хоть какие-то эмоции. Сначала — жадную похоть, потом — ленивое удовлетворение. И все. В остальное время лицо СССР остается будто каменным. Рейх слишком часто ловит себя на мысли, что теперь они просто трахаются. А ведь раньше любились. Он вспоминает их юношеское лето, наполненное теплым солнечным огнем. Вспоминает жизнерадостного и яркого Союза, веселого, любящего шутить и хулиганить, и себя — зловредную серую моль, которую этот красавец верно за собой таскал незнамо почему. Союз был безнадежным оптимистом, и любая, даже самая сложная задача давалась ему легко. Он радовался всему, словно ребенок, и Рейх, глядя на него, трепетал, ведь только в нем он сумел разглядеть не только красоту внешнюю, но и красоту души. Союз радовался любой погоде. Был град, он кричал в небо благодарности о зимней свежести летом, был дождь, он смеялся, и хохоча, бегал под ним босиком, даже держал Рейху зонтик, но потом все равно утягивал его под гудящий летний ливень, и они вместе танцевали в нем, как сумасшедшие, орали счастливо песни и сплетались потом телами на мокрой траве. Союз весь был обляпан веснушками с ног до головы, и губы у него были пухлые, обкусанные, глаза всегда смеялись и сверкали. «Солнышко меня любит», — фыркал Союз и хихикал довольно, когда Рейх выцеловывал каждую его веснушку губами. Рейху всегда хотелось если не залюбить это ебливое несносное существо, то хотя бы зацеловать его до смерти. Если был гром, и в небе сверкала молния, Союз говорил всегда: «Вот хорошо-то! Небо и Земля любятся!» «Ну и дурак», — думал о нем Рейх тогда, но все равно в ответ улыбался, соглашался со всем, что ему говорили, даже если считал иначе, ведь Союз был единственным дорогим ему существом. Единственным, кто вообще его заметил и подобрал, как бродячего кота. Рейх молчал очень долго. Но с годами в нем стала скапливаться злоба. Он не замечал, что больше не любуется Союзом, а будто ненавидит его. Хотелось стереть с лица эту поганую улыбку, заставить замолчать, глотая слезы и собственными руками раздавить чужую веру в жизнь и в людей. В стране Рейха тогда было очень неспокойно, но он не понимал, что часть этой злости точно ему не принадлежит, а когда понял, было поздно. Люди внутри Рейха злились, их вера в свою нацию проросла ядовитыми корнями в сердце, а они с Союзом уже были по разную сторону баррикад. И да, Союза сломать у него не получилось. А вот уничтожить в нем всю веру в добро — пожалуйста. Только этому Рейх был совсем не рад. Людские страсти улеглись, оставив между ребрами лишь горечь, а собственная злость ушла и подавно. Хотелось вернуть того Союза, или еще хоть раз его увидеть, но каждый день на чужом лице Рейх встречал лишь каменное равнодушие. Веснушки у Союза поблекли, губы всегда были сжаты в тонкую нить, а глаза не смеялись и подавно. А Рейх тосковал. Но ему хватало и их небольшой возни на печке да вязко пахнущей союзовской ушанки, чтобы и жить толком, и даже радоваться. Он не заметил, как стал чаще улыбаться и выбираться на прогулку на улицу, даже если было минус тридцать. В минус сорок подобным не рисковал даже Союз, но такая низкая температура была редко. Зима была длинной, елки развесили лапы и выглядели снежно и празднично, сосны рядом с ними упирались в небо и гудели. Рейх бродил непонятно зачем между ними по сугробам, достававшим до пояса, касался руками без варежек шершавых стволов, хоть и руки напрочь отмораживал. В валенки и под меховой воротник великоватого ему пальто забирался снег, было холодно, а Рейх сидел под елкой и улыбался. Снежинки падают, а ветки над ним нагибаются вниз, кажется, по ним белка скачет. — Рейх, ты где?! — орут издалека. — Опять без варежек уполз, ну елы-палы! Да сколько ж можно?! Ну погоди, найду тебя и задницу так надеру, а потом еще на горох поставлю! Рейх сидит под елкой, улыбается. Чужая ушанка сползает на глаза, но он упорно поправляет ее руками, запрятанными в рукава и носом шмыгает. Союз, конечно, всегда находил его. Тащил домой чуть ли не за ухо, ругался и причитал, но главное — его лицо никогда при этом не было каменным. Рейх никогда не замерзнет в лесу, потому что у него внутри живая теплая печка. Горячая, и вся веснушками обляпана. — Вот умалишенный, — ворчит Союз сам себе, но обязательно, чтоб Рейх слышал, — Сидит под елкой, улыбается. На следующий день Рейх сидит уже под сосной, и в лесу пропорционально глубже. На белок смотрит, а как-то и зайца видел. Союз по лесу бегает и ищет его полдня, а потом за ручку домой приводит, как маленького. Рейх улыбается. — Ну что тебе дома не сидится? — вздыхает Союз, а глаза у него живые. И губы теперь даже не ниткой, а как раньше — пухлые. И веснушки ярче стали. Или это только так кажется? Рейх молчит, ничего не отвечает, только улыбается. Пойдет на «кухню» — место, печкой отгороженное, и если не в лесу, то готовит что-нибудь, и при этом обязательно поет — фальшиво, с акцентом, и все больше невнятным бормотанием, но на русском. Иногда и на немецком, конечно, но реже. Он столько счастья Союзу должен, что петь на чужом языке — пустяки. — Совсем с ума сошел, — кивает сам себе Союз, глядя на то, как Рейх кормит бродячих котов. А потом тащит в их дом еловые ветки и шишки, и на печке теперь пахнет хвоей. Союз, в отместку на все его страности, берёт его так часто, как захочет, и там, где захочет. Рейх не сопротивляется. Тем более, зачем сопротивляться, когда тебя любят. — Любят-любят! — рычит Союз, — Так скоро отлюбят, что стоять не сможешь и в лес свой не сползешь! Опять без варежек упёр!