Потерянный для этого

В мертвой тишине леса, едва ли нарушаемой в последние несколько веков, слышится треск иссохщися листьев и сломанных позвонков старых ветвей, неугодных бушующему ветру, который безжалостно отдалил их от серого неба — откуда боги плюют на смертных вниз. Хаджиме несётся со всех ног за знакомой фигурой, обтянутой черным плащом. Выведенные из земли сосуды деревьев жгут кожу неприкрытого лица хлесткими ударами будто в наказание — розгами. Ему очень хотелось узнать за что. С юношества служба в королевских войсках, вымученная ходьбой по головам неизвестных врагов страны, вера в корону, что с годами меняла свои перчатки, безоговорочно целуемые необразованным народом, даже не замечавшим сменившийся узор, что порой так и резал глаза. Но единственное, за что Хината был готов сейчас нести наказание Высшего суда — это его король. Он до сих помнит, как перед самым посвящением совсем молодой юноша с белыми волосами задел его плечом в широком коридоре замка, первый и последний раз посмотрев на него. Больше никогда Хаджиме не чувствовал его взгляд — ледяной, словно блики холодной стали верного меча, а не пьяный отблеск серебра чаши правителей. Хотя сам он слишком вульгарно и открыто разглядывал лицо нового короля, чья рука лично, без дрожи, удерживала лезвие у шеи Хинаты, пропускающего мимо ушей заученные слова о верности и службе империи. Потому что даже если бы он захотел, не ослушался бы тот образ, который создал этот юноша. Всё действительно изменилось. Смерть родителей позволила светлости ума разогнать тучные тела, питающиеся финансовой подоплёкой войны, установив курс надежды на светлое будущее королевства. И дорога нового короля, вымощенная благими намерениями, вела его точно в ад, куда Хаджиме беспрекословно последовал за ним. Сотни покушений скрытых и настолько наглых, что Хаджиме скрипел зубами на выпады накрашенных детей близкородственных связей, обвинявших Его величество в незрелости, с желанием отстранить неугодного их кошельку короля. Но тот лишь парировал их аргументами, едва ли понятыми протестующими с манишками (впору выполнявших роль слюнявчиков), безропотно снимая их с должностей. Хината сам не раз наблюдал то, что в народе прозвали «чертовой удачей Его величества». Бокал с едким вином, что предназначался Нагито Комаэде, разливался алыми красками по коридору, как и кровь изо рта нечаянно пробежавшей крысы, решившей попробовать королевское угощение. Хрустальные люстры давили его собеседников на светских встречах, похитители путали человека со столь необычной внешностью с абсолютно обыденными виконтами, на памяти Хаджиме таких случаев было бесчисленное множество, потому что именно ему посчастливилось стать верным рыцарем короля. — Как тебя зовут? Он появляется внезапно. Когда Хаджиме сидит у реки в знойный полдень, намереваясь искупаться, в свой недолгий перерыв. — Прошу меня простить! Я сейчас же оденусь. — Хаджиме дёргается с мостка в ужасном стыде за свое положение. — Я спросил, как тебя зовут, — совсем холодно, но спокойно повторяет Комаэда. — Хаджиме Хината. Шатен замирает. Потому что король подходит совсем близко к нему, шепотом обжигая обостренный слух. — Там в роще человек с луком. Думаю, он намеревается меня убить. Слова обрываются под треск так неудачно сбитой ветки, и вой от боли в левой руке Хаджиме. Стрела прошла насквозь в подствленную руку, смешав королевскую кровь из раненной ладони и предплечья Хинаты. Его улыбка тогда казалась безумной. — Жив, — одними губами произносит Комаэда, с пугающей скоростью меняясь в лице, когда на крик тут же сбежались стражи порядка. Нападавшего повязали, их раны вскоре затягивались под повязками, а Хаджиме впервые вызвали в покои короля, приглашая разделить ложе и награждая обязанностью быть рядом. «Пока смерть не заберёт одного из нас». Тогда, воодушевленный столь важным вниманием, оглушенный биением сердца, он не мог думать, что это случится так скоро. В тот день Хинате казалось, что он спал. Светлые ресницы прикрыты в покое. Теперь вечном. Нагито Комаэда, его король, лежал в склепе свода храма на сотнях белых лилий, которых ждала одноименная судьба — смерть. Лепестки такие же холодные как бледная кожа щеки под грубой ладонью Хаджиме, осмелившегося дотронуться до неприкосновенного трупа, провести пальцем по скуле, поправить бесцветную прядь мягких волос, и с щемящей грудь тоской осознать, что ещё один поцелуй, столь чудотворный в детских сказках, не пробудит его ото сна. Хаджиме никогда не нравились шумные празднества, как и королю, вероятно. По крайней мере, это читалось по его скучающему лицу, которое юноша видел лишь краем глаза, неся службу за спиной Его величества в тот вечер. — Присаживайся, — всё также не глядя, приглашает Комаэда. — Не думаю, что мне положено. — Ослушаешься короля? — парирует он, жестами приказывая принести ещё один набор прямо по его левую руку. — Нет, Ваше величество. — Волнуясь, он садится совсем рядом. Руки старой прислуги льют темное вино в новую чашу молодого юноши, накладывают изощренную пищу, от которой за время постоянной войны Хаджиме уже отвык, вкушая пользу взамест пряности. — Тебе нравятся такие собрания? — Сам Комаэда к еде не притрагивается, разглядывая сотни лиц в этом мраке распутности верующих в одного бога в моменты надобности. — Не могу сказать, что они мне по душе. — Этим ты мне и нравишься. — Король слегла улыбается, замечая чужое замешательство. — Иначе бы ты не сидел рядом. Хаджиме тянется к бокалу, поднося к самым губам, когда бледные пальцы утягивают полную чашу из его ладони, и не понимает, почему крупными глотками тот выпивает кислое пойло. — Ты умеешь танцевать? — одурманенный моментом, с ещё пущей улыбкой спрашивает белокурый юноша. — Нет, Ваше величество. — Даже если бы это стало моим последним желанием? Хаджиме корил себя за поцелуй в тот вечер. Пусть косвенный, как он и сказал. И вот, спустя семьдесят семь умерщвлённых собственной рукой Хинаты цветов на королевском надгробии, он несётся по лесной чаще, не разбирая дороги, за надеждой, возможно созданной его воображением. Но упускать её он не имел права, уже давно подчинённый своему сердцу и королю, желавшему мира и создающему его новый мир. *** Обрыв. Лес больше не скрывал его взор; Ветер словно специально умолк с обездвиженнными телами в рассеянном свете наполненных дождем туч. — Именем короля я приказываю Вам остановиться и проследовать за мной. — Пусть он и знал, что дороги обратно не найдет, опрометчиво не запомнив пути, но мысли его были о другом. О том, кто сейчас стоял перед ним с точно запечатлённой в памяти ровной осанкой. «Приказываю». — Почему то, он не смог ещё раз сказать это слово. — Обернитесь. Именем… короля. «Прошу». Как же жалко он выглядит. Стоя у самого края на выжженной траве перед пропостью, чужая рука мучительно медленно тянет черный капюшон вниз. И он оборачивается, сверкая серыми глазами в едкой улыбке. — Кто же твой король? Хаджиме нем. Из приотрытого рта не может вырваться ни звука, и рыцарь падает на колено. — Поднимись, — в просьбе произносит умерший правитель. Умерший, но не для него. — Вы… Живой. — не слыша дрогнет в оцепенении Хината. Тогда Комаэда сам делает шаг вперёд, и ещё один, под ним остаются следы с втоптанной в землю травой, ведущие к рыцарю. Рука с темными синяками, до тошноты схожими с трупными пятнами на белой коже, протягивается прямо к Хинате. И он тут же тянется к чужой ладони. — Почему ты готов принять её? — Комаэда отдергивает руку в сторону, не соприкоснувшись ни на секунду с пальцами рыцаря. Хаджиме поднимает взгляд. На него не смотрят. Лицо Комаэды холодно, взгляд уставлен куда-то за спину нижестоящего юноши. Как всегда. — Я ведь предатель. — Рука скрывается под черным плащом. — Ни страх перед Богом, ни народ не остановили меня. — Комаэда идёт обратно, к самому краю. — Такие как я заслуживают казни, а, верный рыцарь? Он заносит шаг над пропастью. — Нет! Серая даль угнетает отсутствием красок жизни, но так манит неизвестностью. Что будет если сделать шаг? Нагито смотрит вниз, растягивая губы в улыбке, чувствуя как под кровавой корочкой вновь рвется нежная ткань. Оборачиваться не хочется. Он не смеет смотреть на того, кого он так желает увидеть, пока король не умрет и для его верного рыцаря. Властный взгляд, устремлённый на подданных, тошнотворно вылизывающих его обувь от собственных, текущих на чужое богатство, слюней — это то, что Хаджиме не должен был видеть и принимать. Он не рыцарь короля, как бы юноша не хотел им быть, Комаэда презирал его желание быть таковым. Потому что Хаджиме Хината для Нагито Комаэды юноша, которому он отдал своё сердце. И свою жизнь, поставив на кон всё, что имел и ценил — его принятие и доверие. — Ты… Что ты намерен делать? — Мягко спрашивает он, понизив голос до томного тепла, тлеющего внутри. И поджигающего обгорелые остатки сомнений. — Я не… — Пальцы рыцаря оставляют на ладонях кровавые отметины, совсем незамеченные в отчаянном раздумии. — Я не знаю, Ваше В– — Если бы ты взял мою руку, — обрывает его король, — Что бы ты сделал? — Никто здесь не знает ответ. — Повел бы ты меня за собой или предпочел быть ведомым? Это было безумством. Сбежать… — Оставив всё, что было прежде, — щурясь от первого порыва ветра шепчет Нагито, — и умереть. Для всех, обретая жизнь для себя. Это шаг в пропасть, не белое полотно новой жизни, а поиск на изчерченой кровавыми чернилами до дыр остова, где им возможно будет вздохнуть. — Я не понимаю Вас. — Голос Хаджиме дрожит, несдержанной громкостью раздаваясь в округе. — Вы же король своего народа, у Вас было всё, и Вы правда спасли множество жизней. Я восхищался Вами! Но почему- — Хаджиме. — Вея холодом от самих слов, он остужает юношеский пыл. Чтобы услышали. — У тебя было всё… — Комаэда спиной чует чужое оцепенение. — Но почему ты последовал за мной? — Вы король и… — Король, власти которого тебя продали родители, чтобы ты стал кем-то. — Его слова хуже яда. — Кем-то для народа, а что в итоге? Простая пешка и пустота. Ты никто, Хаджиме. — Вы… — шипит юноша, опуская взгляд под ноги, в мутную воду лужи, узнавая себя. — Для короля ты тоже никто. — Без всяких эмоций отрезает он, вдыхая полной грудью. — Преданный рыцарь, безликая часть армии, без семьи, воли и… любви. Нагито выворачивает его. Всё то, что логовом ползучих тварей копошились в юной голове. И сейчас, шаг с обрыва, который стал бы путём в иной мир, так манил его. Невыносимо трудно дышать. — Но я больше не являюсь королем. И для меня, — Комаэда оборачивается, освобождая то, что он так давно хотел сказать. — А ты уже давно стал этим «кем-то». Он снова чувствует его взгляд. Снова, как несколько лет назад, когда они не знали друг друга. Хината не понимал, почему глаза с серым отблеском прозрачной чистоты вынуждали его сердце дрожать. Это было ненормально. Но он не мог оторваться от того, что вполне можно назвать безумием, оказавшись рядом, перед ним, не желая ещё раз потерять. Он смотрел на Хаджиме. Чувствуя свободные порывы ветра трепавшего белые пряди. За спиной пропасть. Нагито усмехается, чувствуя, как свободный поток с лёгкостью расшатывает его тело. Ещё немного, и он падёт. Но отступать сейчас смерти подобно, его худшей смерти. — Я не король, тогда за кем ты готов идти, Хаджиме? Признай же. Комаэда делает шаг к падшему рыцарю. Падшему, потому что в тот момент, когда Хината вновь увидел его короля, он был готов предать. Его родину, законы и традиции, последовав за сбежавшим изменником. Это не стоило его жизни, со сломанным будущем, крови и пота, которые Хаджиме проливал за народ, совершенно не стоило. Но он мог оправдать себя, отрицая горевшее в юношеском сердце нечто, клятвой, той самой, которую он дал этому человеку в королевских покоях при томном свете пылающих свечей. Хаджиме делает шаг навстречу, они оказались совсем близко, настолько, что каждый не мог о таком и подумать в их первую встречу, предопределившию судьбы. И Комаэда молча делает последний шаг, обхватывая его в объятия. *** — Ты станешь следующим королем. Он смотрел на трупы родителей в открытых гробах, как на самое дорогое. На приобретенное, а не потерянное. На надежду свободы. Нагито Комаэде шестнадцать. Его портрет пишут седьмой час, прописывая ярким маслом бледные черты, и этого времени хватает, чтобы в юношеской голове, стиснутой бессмысленным золотом короны, родился план побега. Девятый и, он надеется, что последний. Своровать керосин, чтобы поджечь ветхую ткань факела, должного осветить ему путь в старых плутающих меж друг другом тоннелей под открытом взору народа замком, мимолетно вмешаться в чужую потеху, стащив неприметную одежду, скрыв её под ворохом королевского тряпья, и направится в библиотеку, родившую в его голове мечты и воплощая их в жизнь своими тайнами, в поздний час. Всё сложилось из череды удач, составлявшей каждый шаг жизни Нагито. Всё сложилось так, что его взгляд приковал рыцарь, с тяжёлой усталостью бремени доспех шагающий по освещенному коридору замка. Нагито входит в библиотеку. Берет книгу. И садится на привычное место. *** Венки из лавра кололись хуже терновника, возбуждая желание стать благословленным дьяволом нимбом омелы, разделенным с незнакомым человеком. И так, в мирном существовании королевства проходит полгода. Юного правителя любит народ и ненавидит знать. Каждое собрание речи о справедливой утопии, вынуждали Нагито сдерживать нервный смех изумления абсурдности веры в людей. Но рискуя своей головой (пусть это был и притягательный путь избавления Комаэды от веса короны), он пытался воплотить в жизнь глупые идеи имея доску черных фигур, давно залитую чернилами. Сумасшествие. *** Время текло, воспламеняясь керосином при каждой новой встрече и медленно леденея в однообразии лепета аристократических вечеров. — Вы прекрасный всадник. Тяжёлые шаги по насту, сопровождавшие громким хрустом пришедшего юношу, трескали тонкую корку льда, но Нагито очень не хотел опаздывать. — Ваше величество? –Хаджиме спешно слезает с угольно черной лошади, приклоняя голову. — Оставь это для чужих ушей. — Комаэда даже не оглядываться, потому как в стужу, когда белые хлопья валятся с неба, не найдется человека, кто отдаст своё драгоценное тепло. — Вам не стоит гулять в такой мороз, — шатен запахивает чужой наспех накинутый платок (совсем не королевский), едва заметно хмурясь собственному необдуманному порыву. — Тем более одному. — Я не один, — парирует он, зарываясь носом в плетёную шерсть. — Ты ведь верен мне? — Верен. — Звучит безоговорочно и правдиво. Хаджиме хотелось верить. Хотелось верить и в то, что эти слова принадлежат ему, Нагито Комаэде, сейчас так бессовестно разглядывающему чужую широкую спину, проверяющему надеждность ремней. Что ж, Нагито расценит это как приглашение. — Куда-то собираешься? — До холма. Не всё же лошади в стойле стоять, да и погода хорошая. — Позволишь составить компанию? — Рыцарь, кажется, удивлен, но тут же отводит взгляд, стараясь уловить чужую мысль. — Я немедленно запрягу вашего коня. Комаэда обречённо выдыхает облачко пара. Иногда, ему кажется, что именно с этого парня писали тех самых героев глупых романов, которые не понимают. Ничего. Либо делают вид, что не понимают, но об этом Нагито думать не хотелось. — В этом нет необходимости, я хотел бы увидеть, как ты управляешься с лошадью, и подтянуть собственный навык. — Оправдание тут же без стыда вырывается из его рта. Хаджиме стоит с поводьями в руках и озадаченным выражением лица. Это вызывает у Нагито лёгкую улыбку. — Я сяду за твоей спиной. — Он делает шаг вперёд. — Если конечно, ты мне доверяешь. По Хинате видно, что он волнуется перед чужим титулом, с трепетом почитания, губы Комаэды вновь поджимаются в отчаянии. А затем он выдыхает. Всему нужно время. — Подсадишь меня? *** На черной меховой накидке тают различимые уникальным узором снежинки. Юноша пристально разглядывает их, запечатляя в памяти эти мгновения. Гигантские ели, собравшие на себе обвалившиеся облака, вот-вот стремящиеся свалиться вниз — к самой земле, наваливаются головокружительными размерами на пару, что медленной походкой лошади близилась к заснеженному холму. — Вы не замёрзли? — Хаджиме подаёт голос совсем тихо, не нарушая идиллию этого по истине волшебного места. — Нет. — Ему не стоило так откровенно прижиматься к чужому теплу, склонив голову на чужое плечо. Он усмехается. Потому что уже давно горел в этом пламени. Комаэда приоткрывает глаза: — Твои перчатки. — Его прерывают, пытаясь скрыть разодранный шов у тыла ладони. — Не в первой, я займусь этим, когда вернёмся. — Королевский рыцарь, а не может просить новые перчатки. — Это то, что Нагито в нём тайно любил, и то, чем он отличался от других. — Нет необходимости. У короны итак много расходов. — Бесполезных, ты ведь знаешь, — на свое ухо шепчет юноша. Хаджиме умолкает, а Комаэда лишь бережно накрывает чужие руки, парируя голосом, в который он пытался вложить частичку своего тепла: «Если твои пальцы замёрзнут, ты не сможешь крепко держать поводья. Не стоит спорить». И их маленькое бегство заканчивается, на город уже опустились сумерки, в теплой ванной комнате, куда королевская особа, до жути замёрзшая, утаскивает своего верного спутника. *** Всё решается, когда Комаэда замечает за сгорбленной фигурой мутные разводы крови в чаше прохладной воды. — Вам лучше уйти. Нагито замирает, ощущая фантомный привкус железа в глотке, будто перерезанные сосуды языка заливаются прямо в желудок, он не может сказать ни слова. Обнаженное плечо, за которое юноша с силой дёргает несколько раз, теплое. А на переносице разлитым пятном синеет кровь под кожей, обрамляя открытую ранку. Взгляд мечется по изрубцованному жизненным путём торсу, отмечая отекший сустав плеча: — Вывих? — Всё нор- Комаэда грубо тычет в него двумя пальцами под агрессивное шипение, прерывая чужие отговорки. — Вправлять нужно осторожнее, — холодно бросает он в желании ответной реакции. — Скажи же то, что у тебя в голове, не бойся. — Король берет чистую материю, отбрасывая алую протертую тряпку, смачивая в прозрачной воде. Хаджиме морщится, от аккуратных движений, и порывается: — Я могу сам, — хрипит рыцарь, накрывает чужую ладонь, замершую на щеке. — Думаешь, что ты жалок? — Комаэда тихо освобождает руку, мутная вода струится на мантию, алый цвет которой не изменился от нескольких новых капель пролитой за её цену крови. — Окажусь ли я прав, если скажу, что изувечили тебя наши враги? Дыхание Хинаты тяжелеет, но юноша продолжает. — Другой вопрос знаешь ли ты, кто враг, Хаджиме? — Права ответить так, как он желает, рыцарь не имел. Не позволял себе, подавляя громогласные слова вбитой идеологией. — Тут твоя правда, ты жалок. Он всё ещё не смотрит, неотрывно вцепившись в пульсирующий поток, вновь стирая его темную дорожку с напряжённого лица. — Тогда зачем Вы сейчас здесь? Комаэда улыбается. Оставляет без ответа, находясь рядом пока кровь окончательно не исчезает с его тела. А затем. Король умирает. *** На его лицо падает одинокая снежинка, отрезвляющим холодом стекая по разгоряченным губам. Хаджиме загнан. Сбитое после погони дыхание не восстанавливается, в тон разлитому теплу скорого сердцебиения. Руки медленно поднимаются над чужими лопатками. И благоговейно опускаются, чувствуя прошедшую дрожь тела в обоюдных объятиях. Идиллию прерывает лай королевской своры. — Нам пора, — с улыбкой, на удивление легко бросает Нагито, утягивая его за руку. Хината сам не знает почему улыбается, пусть нервно, с пустой головой, единственной мыслю в которой сейчас вьются на свободном ветру белые пряди длинных, наконец не сплетённых с короной, волос. Гончие ворошат мертвую листву всё ближе, звериные и людские голоса сливаются в бой колокола, под который они начинают свой побег. Комаэда делает шаг в пропасть, толкая вместе с собой и Хаджиме. Овраг оказывается пологим склоном. Их ждут.