Терновый венец преступлений

«Японская легенда гласит: человек с родинкой под глазом рожден, чтобы плакать. Ну или постфактум много плачет». Чифую закрывает очередной сайт, будучи уверенным, что этот уж точно будут последним, но тут же смотрит следующий: «Также считается, что эта самая родинка, к слову, именно справа — говорит о способности обладающего ею индивидуума искренне любить. Более того, данному человеку свойственна доброта, щедрость и…». «И еще какая-то там чушь вроде чувственности, преданности и прочей поебени, окрашенной исключительно тошнотворно положительными цветами», — продолжает мысленно Чифую, пролистав уже статей десять. Никакой тебе склонности к убийству, никакого намека на предрасположенность к бедам с башкой. «Все хуйня», — думает Мацуно, уже битый час пытаясь посчитать сколько и чего нужно заказать у поставщиков, но вместо этого размышляя о чем-то фантастически тупом, вроде значения родинки Казуторы. Может еще и гороскоп совместимости, сука, посмотреть? «Бля, надо меньше общаться с Эммой», — цедит Чифую сквозь зубы, вспоминая слова девушки, суть которых была примерно такой: «Тора неплохой, ты же и сам знаешь, он просто очень несчастный. У него даже родинка под правым глазом есть, звезды дают тебе очевидный знак, Чифу, а ты, дурак, не слушаешь вселенную. Кстати, совместимость у вас не очень, но это ничего страшного, разберётесь. Я потом ваши натальные карты посмотрю». Мацуно фыркает и снова пытается сосредоточиться на работе, а не на том, чтобы прикидывать насколько все это правда, если рассматривать вышеперечисленный перечень хуйни в контексте Ханемии. Пытается, ага, как же. Мысли уплывают куда-то совсем не туда, а глаза — в сторону Казуторы. То Казутора клетки чистит, с хомячками, кошками и прочей живностью возится, то Казутора аквариумы проверяет, то полы подметает, то у кассы что-то делает, то на компьютере что-то печатает. Принтер жужжит, бумагу выплевывает, Ханемия тщательно ее просматривает и говорит с постной рожей, что выручка в этом месяце очень даже хорошая. «Да и хуй с ней», — раздраженно про себя заключает Чифую, прекрасно понимая, что не хуй, но просто думать сейчас о чем-то связанном с работой желания нет совсем. Прошел уже месяц с тех пор, как Казутора вышел из тюрьмы. Вот уже месяц они работают и живут вместе. Как так вышло? Ну, тут ситуация очень спорная, странная, словом — хуй поймешь, что к чему, но если кратко, то произошло всё примерно так: Доракен написал сообщение о том, что Ханемия выходит, а Чифую, не долго думая, (если бы задумался, что вообще творит, то всё было бы иначе, разумеется), закрыл в магазин, сел в машину и поехал, перед этим отправив бывшему заместителю главы Тосвы что-то вроде: «Я заберу». Глупо. Это было так глупо. Они не виделись десять лет. И Чифую ожидал чего угодно, но точно не того, что воплотилось в реальность перед ним. Глаза у Торы — пустые-пустые. Он словно и не живой совсем — да, ходит, да, дышит, но внутри ничего — уставший, сломленный и всего-всего лишённый. Чифую в эти глаза побитой собаки смотрит и теряется — раньше золотистая радужка жизнью сверкала, мёдом безумия растекалась, зрачок пожирая, а сейчас тусклая охра под ресницами чёрными блекло плескалась с алой сеткой полопавшихся капилляров вперемешку, будто колючей проволокой боли оплетены глазные яблоки были, будто выдохнул Казутора всю жизнь, когда они взглядом встретились. Терновый венец преступлений, на шее татуировку тигра разрезающий, метки свои оставил, точно мороз стекло всё тело Казуторы украсил узорами обвинения. Тонкая нить прощения от Майки где-то на запястьях серебром безграничной доброты блестела, поверх неслучившихся ран. Да только мало это. Душу искалеченную не спасает, но тело упрямо продолжает жить на топливе выстраданного прощения против воли хозяина этого самого тела. Он садится на заднее, будто опасаясь к Чифую приближаться и глаза в пол — не тот это Казутора, что раньше был, другой совсем, уничтоженный полностью, сгоревший дотла изнутри. Чифую смотрит на него через зеркало заднего вида, но никак взгляд поймать не может. Казутора не ожидал увидеть Мацуно, Казутора был слишком растерян; губы дрожат, то размыкаются, то смыкаются вновь, будто никак не может он решиться задать очевидный вопрос, что повис в воздухе и раздражал Чифую, прибывающего в крайней степени душевного смятения. Мацуно резко даёт по тормозам, на обочину съезжает и лбом о руль сокрушенно, точно башни близнецы в его голове разваливались, тяжёлыми осколками противоречия разбивая головы и ненависти, и злости, и обиды. Тора поднимает глаза, Чифую хочет сдохнуть. Кипящее золото чужой надежды прямо в глотку, в нос и под веки. Трясущимися руками сигарету достать — будто бы единственный выход. Поджечь и задохнуться, с моста съехать на этой гребанной машине — было бы заебись. Слова в горле застревают, Чифую просто смотрит. Смотрит и насмотреться никак не может. Он срывается с места и перелезает на задние сидения — неловко, ударяясь коленом и совершенно не беспокоясь, что будет синяк. Тора за ручку хватается, будто сбежать хочет, но Чифую двери заблокировал. Мацуно чужое лицо ладонями хватает, в глаза заглядывает и дыхание рваное губами ловит. Ну что за ебаный пиздец. Близко-близко, почти, ещё чуть вперёд поддаться — и вот оно, наконец-то. Но чужие губы как будто слишком далеко, как будто не хватает сил сделать этот последний шаг и сломать стену. «Я боюсь», — кричат дрожащие руки Чифую. «Я не заслужил», — клеймом на веках застыло у Казуторы. Мацуно выдыхает, голову опускает, в чужую грудь лбом утыкаясь. Блять, блять, блять, блять. — Почему? Голос у Казуторы такой тихий и слабый, непривычно ломкий и хриплый. — Сам знаешь. — Шепчет в ответ Чифу. У Торы руки на коленях сложены и так хочется Мацуно, чтобы они вцепились в плечи его, эти тонкие холодные руки. Но Ханемия не рискует. И все неправильно, все совсем не так, как должно быть. Чифую то в жар, то в холод, он вообще не соображает ничего, хватается за чужие запястья, как за соломинку утопающий и дышит громко-громко, надрывно, а воздух все до легких упрямо дойти не хочет. Казутора аккуратно руки высвобождает и нерешительно обнимает, едва касаясь. Одной ладонью по спине ведет так нерешительно и робко, а Чифую ближе хочет, напора хочет. Но Казутора такой хрупкий и уставший, нет былой уверенности в плечах и силы в руках. Они не говорят об этом. Оба делают вид, что ничего не было. Чифую хотел всего лишь в глаза ему посмотреть и бросить что-нибудь гадкое в лицо, но в итоге очнулся уже у себя в квартире с Казуторой на пороге — тот мнется стоит, в руках сумка драная, в которой наверняка вещей-то и нет почти. Ханемия изменился — не совсем в ту сторону, в которую по исключительно отрицательно настроенному и непременно объективному мнению Чифую должен был — Казутора спокойный, тихий, совсем не похож на безумца или на убийцу. Или на того, кто десять лет в тюрьме пробыл. Этот Казутора был совершенно новым для Мацуно и как к нему такому относиться было непонятно. Хотя, начать стоит того, что Чифую с самого детства не до конца понимал Казутору. Проблемный, дикий, в глубине души такой запуганный и разбитый, почти сломленный. Ему будто голову не до конца отрубили, и она осталась висеть на позвонках да связках. Висела-висела и к Майки в руки попала. А тот её держал нежно, по волосам окровавленным гладя, каждым касанием говоря: «теперь мой». И все вокруг пришить назад её пытались, боль забрать пытались, слезы Казуторы в ладони собирая. Всё прощали, защищали, особенно Баджи. Ну и Чифу там рядышком тоже. Разбитая душа — безразличная мать, жестокий отец, Казутору ниже плинтуса опускающий, друзья уебки, которые лишь пользовались да смеялись. И откуда в этом человеке появится-то доверие? Вера в то, что кто-то искренне полюбить сможет? Из всей Тосвы поначалу Казутора более-менее спокойно относился только к Кейске, хотя и тому довериться не мог до конца, что уж говорить об остальных, тем более о Майки. Манджиро Сано был капризным эгоистичным ребенком в глазах Казуторы, он искренне не понимал, почему все возятся с ним и в рот заглядывают. Позже, конечно, пришло осознание. А за ним и последним гвоздем в крышку гроба незнакомые пугающие чувства к солнечному мальчику, имя которого переводилось, как «тысяча зим», который мечтал стать пилотом, на полном серьезе разговаривал с животными и любил седзе мангу, а еще, конечно, Баджи Кейске. Забавный у них был треугольник: Баджи, глубоко неравнодушный к Казуторе, Казутора, до смерти очарованный Чифую, и сам Мацуно, бегавший хвостиком за Баджи. Они были странными. Проводили втроем очень много времени, больше, чем с остальными ребятами из Тосвы и всегда три параллельных прямых взгляда: Баджи смотрит на Тору и грубовато его за плечи хватает, когда у того глаза безумным огоньком сверкают золотистым, Казутора над Чифую трясется — вроде незаметно, а если знать, на что смотреть, то можно уловить в каждом движении ломаную заботу искалеченного человека мало что в этом смыслящего, но старающегося, и Мацуно, который только на и Баджи смотрит — почти в упор, внаглую. Казутора всегда был безумным — в глаза не особо бросалось, но случись определенный триггер, так сумасшествие очень явно себя проявляло. Ханемия поломанный жизнью был, видел некоторое дерьмо, о котором как-то под ночь Баджи и Чифую рассказывал дрожащим голосом. Так тяжело ему было открыться, но как не быть искренним, когда тебя так любят, когда о тебе так заботятся, когда Майки руку протягивает и по щеке гладит, улыбаясь по своему обыкновению как-то мечтательно и нежно, как-то слишком задумчиво, но проникновенно до такого, что Тора никогда слез сдержать не мог от этих прикосновений. Поэтому если сначала хоть что-то о Ханемии знали лишь Баджи и Чифую, то со временем мальчишка и остальным смог открыться. Но вместе с этими редкими откровениями заметен был в Казуторе и тот самый опасный огонь, который ничего хорошего не мог означать — тёмное что-то в нём сидело, на страшное оно способно было и, пожалуй, все об этом знали, но надеялись, что обойдётся. Не обошлось. Не то чтобы Казутора очень виноват в этом. Напротив, то, что детская психика сбой дала — закономерно совершенно. Только вот сбой этот обернулся настоящей трагедией. И если бы такая же трагедия — убившая по ошибке Шиничиро и свалившая вину за это на Майки, убившая Баджи — вышла бы из тюрьмы… Что ж, ненавистью Мацуно можно было бы города взрывать. Но Тора вернулся не таким. Не таким, каким его помнил Чифую со времен Кровавого Хэллоуина и даже не таким, каким в детстве был. От случайных прикосновений дергается, всегда напряженный и будто подвоха ожидающий. На Чифую иногда так долго-долго смотрит, мутно как-то, изучающе. Единственное, что сразу у Мацуно в голове определились — теперь совсем Ханемия непонятным стал. Что там в голове его творится? Что он может сделать? Чифую сомневался, что тюрьма людей исправляет. Чифую не был уверен, что тюрьма с какого-то перепуга все винтики в голове Казуторы на место вкрутила. Напротив, скорее ещё больше выкрутила. Или же смерть Баджи. Или и то, и другое. Но после заверений Доракена, что с Ханемией все в порядке и «типа дай ему шанс», Мацуно решил, что друзей держи близко, а врагов еще ближе. Не то чтобы это была жалость. И не то чтобы Чифую простил. Хотя, боже, столько времени прошло ведь, о чем тут может быть разговор? Простил, не простил — все это смысла не имеет. Баджи мертв уже как десять лет и нет, Чифую не хранил до сих пор в душе те детские чувства, представляющие из себя черт знает что — не дружба, не влюбленность — просто что-то. Всему этому беспорядку в свое время еще только предстояло оформиться во что-то более-менее понятное, вот только Баджи Кейске умер, и смысл хоть что-то в этих чувствах понимать исчез вместе с ним — Чифую этот смысл у могильной плиты и оставил, чтобы вместе с Баджи покоился, а его самого не тревожил. Но само собой Кейске никогда не перестанет быть важен, как и все остальные ребята, как и вся Тосва в целом. Хотя, ладно, если говорить начистоту, то все еще было больно. Очень. И каждый год, приходя на могилу, Чифую будто бы снова становился тем собой десятилетней давности: с солено-горькой детской слабостью разбивался волной тоскливой о рифы искрящегося кораллового прошлого, скальной тяжестью в голове осевшего, чувственным столкновением литосферных плит самых разных эмоций случившегося. Чуфую плакал и всегда говорил то ли себе самому, то ли могильной плите — это оттого, что ветер жгучий сигаретный дым в глаза задувает подло, совершенно точно специально, это не потому, что я скучаю, совсем нет же. Годы шли и слез становилось все меньше, еще позже они, порой, сопровождались улыбкой. Потому что, ну, мертвым ведь нет дела до живых, не так ли? Помнить — это правильно, а вот жить бок о бок с призраком… Тогда проще уж могилу раскопать да рядом лечь. Поэтому Чифую вспоминал и улыбался, сердце щемило и ныло под кривой линией губ — жалко, в общем и целом, все это выглядело. Мацуно понимал, что никогда так просто Баджи из памяти вычеркнуть не сможет. Однако по прошествии десяти лет рана зажила. Но Чифую все еще скучал. От этого вяжущего чувства все внутри болело, по ночам не спалось, а перед глазами прошлое фильмом пестрым, таким живым крутилось. Происходило это в те моменты, когда серая обыденность настолько утомляла, что хоть на стену лезь — тоска по былым временам за горло хватала и душила, кровожадно сверкала улыбкой зубастой и языком липким по лицу скользила, вырисовывая мокрую холодную скорбь, тающими снежинками в гримасу отчаяния складывающуюся. Обугленная обида на ресницах взглядом пепельно-мутным оседала, и жар разочарования топил спокойные айсберги голубых глаз, в которых надежно спрятаны были и ненависть, и гнев, и все вот это гадкое. В такие моменты Чифую просто пытался уснуть, потому что, как правило, утром всегда легче. Да и призраки прошлого при свете дня не так уж и активны, особенно если есть, чем себя занять. А дел у Чифую всегда было много, все-таки одному заниматься магазином оказалось той еще задачей. Но и помощника Мацуно не искал — иначе появилось бы свободное время, а за ним и мысли поганые, скребущие по черепным костям о том, что жизнь превратилась в душную рутину. Да, он все еще общался с ребятами — с Майки и Доракеном, с Инуи и Коко, с близнецами, с Мицуей и Хаккаем, с Юзухой, с Пачином и Пэяном, разумеется, с Такемичи, Хиной и Эммой. Время Тосвы, уличных драк и трагедий прошло, но они все еще оставались семьей. Майки вот любил к нему заходить по выходным на рыбок посмотреть — сидел у аквариумов пару часов, тайяки неспеша жуя, а потом за ним приезжал Доракен и они с Чифую, как правило, парой слов перекидывались. Эмма с Хиной, которые, к слову говоря, встречаются, часто звали его в гости. С Такемичи они живут по соседству, так что видятся буквально каждый день. Да и магазин, в котором работает Ханагаки через дорогу от зоомагазина Чифую. С остальными Мацуно пересекался реже, но связи не терял. Недавно вот Инуи с Коко заходили — Коконой с лицом недовольным, а Сейшю как обычно — спокойный вполне — говорит, что за котом пришли. Эти двое, оказывается, уже съехались давно и живут себе счастливо. И вроде бы все хорошо, но Мацуно не хватало. А теперь, вот, пожалуйста — получи и распишись. Казутора Ханемия собственной персоной. — Тебе помочь? — Он оказывается рядом неожиданно и Чифую дергается, роняя телефон на пол. — Эм, нет, то есть… Я справлюсь. Все в порядке. — Мацуно мысленно прописал себе хороший такой подзатыльник, нагнулся, чтобы поднять свой уже далеко не новый гаджет, который и без того разваливался и принялся обследовать его на предмет появления трещин. Включил, выключил и с облегченным вздохом убрал в карман. — Хм, — Казутора оглядывает его с головы до ног и обратно желтовато-кошачьими глазами, чуть брови приподнимает как-то понимающе-насмешливо. Мол, ну-ну, рассказывай, час тут уже возишься и ничего не сделал, — допустим. — Иди домой, Казутора. — Чифую закатывает глаза, больше всего желая сейчас выпроводить Ханемию куда-нибудь отсюда подальше и побыть наедине со своими бедовыми мыслями, — Я справлюсь. — Нет, — отрезает он, — пойдем вместе. — Бля… — Чифую стекает на пол, хватаясь за голову. Казуторы Ханемии слишком, сука, много в его жизни стало и сейчас вот видимо наконец-то случился передоз. — Черт, Чифу, что-то болит? Что не так? Скажи. — Тора настойчиво, но аккуратно поглаживает его по плечу, пытаясь добиться хоть какого-то внятного ответа. — Все не так. — Как-то слишком сквозь зубы, с нотками какого-то обреченного скулежа выдает Мацуно. И снова сам себе по ебалу хочет съездить. Казутора минуту просто смотрит на него сверху вниз, согнувшись, а после садиться рядом, впрочем, некоторую дистанцию между ними оставляя. — Дело во мне, да? Чифую дергает головой не то утвердительно, не то отрицательно, не то просто челку чтобы с глаз убрать. Молчит какое-то время, губы кусая. Не знает, что сказать. Правду? Да знал бы он, что из всего того мутного, в мыслях беснующегося, является правдой. — Если мое присутствие настолько в тягость для тебя, то я уй… — Заткнись. — Чифую тормозит его резко, не давая сказать то, что начал и мысленно бьется головой о стену, костеря и феноменальную догадливость Ханемии, и себя, идиота, за отсутствие самоконтроля, потому что, говоря начистоту, все у Мацуно на лице наверняка было написано. — Помолчи и послушай меня. Он глубоко вдыхает, задерживает воздух на пару секунд и ровно выдыхает, по щекам себя хлопает. Тора за всем этим с таким забавным лицом наблюдает — брови вздернуты, взгляд удивленный, непонимающий. — Я просто устал, понимаешь. Ты не в тягость для меня, просто… Я совсем не могу понять, что я чувствую. — Чифую старается на Казутору не смотреть, хотя против воли иногда быстрый взгляд боковым зрением бросает. С периодичностью секунд в десять. Блять. — Ты ни в чем не виноват, просто у меня каша в голове. Я не хочу, чтобы ты уходил. «Бля, — думает Мацуно, — хуйня, конечно, вышла, но хоть так». — Ты не можешь понять, что ты чувствуешь ко мне? — Тихо уточняет Казутора, поглядывая на него нерешительно из-под черных ресниц. — Да. — Ты меня ненавидишь? — И такое бывает. — Честно отвечает Чифую, — но не только это. Все, что только я могу к тебе чувствовать, все чувствую. И сложно в этом разобраться. Я совсем тебя не понимаю. Я не понимаю, кто ты, о чем ты думаешь и что вообще с тобой такое произошло. Ты изменился и… Бля, сложно. — Ожидаешь, что я могу сделать что-то плохое. — Вновь прозорливо заключает Ханемия под отчаянные вздохи Мацуно, — но, тем не менее, не гонишь. — Он молчит недолго, а после опускает голову как-то слишком обреченно, — Это… Потому что Баджи… — Заткнись, Тора. — Чифую разворачивается к нему раздраженно, разговор поворачивал совсем не в то русло — в опасное и неконтролируемое, — Ты не замена Баджи уж точно. Но если ты хочешь быть здесь, со мной, то позволь мне узнать тебя. Кто ты, блять, такой, Казутора? Ханемия складывает руки на острых коленках, водит взглядом по полкам, по потолку, от света лампы чуть щурясь. За окном воет ветер, разбушевавшись как будто из-за чужих неясных эмоций. — Если бы я сам знал. — Значит узнаем вместе. Они пересекаются взглядами и Чифую в голову прилетает ударом хлестким осознание тупости всей ситуации. Итак, Казутора был тем, кто убил Шиничиро и Баджи, Казутора сидел в тюрьме, а сейчас работает и живет с Чифую, который, в свою очередь, думает о том, что хотел бы его, Тору, поцеловать. Ого, блять. — Я не причиню тебе вреда. Клянусь. Чифую хмыкает и отмахивается от него — вред он причинит, ну, ну. С юношества Мацуно не растерял талант пиздюлей раздавать, так что был уверен, что сможет и Казуторе как следует зад надрать. Но это был лишь глупый самообман. От боли душевной Мацуно ничем защищен не был. — Я работал с психиатром. — Говорит Ханемия, — мне помогли принять прошлое, мне не дали умереть. Я никогда не смогу отмыться от крови на моих руках, но Чифую, я хочу попробовать сделать хоть что-то. Иначе проще умереть. — Хорошо. — Мацуно закрывает лицо руками, измученно вздыхает, — хорошо. А потом сбегает, как идиот.

***

— Ну, что тут говорить, блять… — Такемичи подносит банку пива к губам, делает пару глотков и издает какой-то нечленораздельный звук, означающий что-то вроде «хуй». — Как ты смог принять Кисаки? — Чифую распирает на эмоциональные монологи, а Такемичи лучший из слушателей, — почему ты так относишься к нему? Почему навещаешь его в больнице? Он так много раз убивал Хину, он почти убил Эмму, убил меня, Наото, он рушил наши жизни. И ты не ждешь от него какого-то дерьма? Он же был, сука, поехавшим. — Кисаки никогда не был поехавшим. — Мгновенно исправляет его Такемичи — слегка ревностно и неожиданно стеснительно, будто все это слишком личное, — ты знаешь его мотивы и… Да, ты прав, он сделал слишком много плохого. Но, понимаешь, Чифу, — Ханагаки улыбнулся, — вселенная дала мне не то, что второй шанс — бесконечный лимит для того, чтобы все исправить и всех спасти. Мне повезло. Так разве имею я право не дать одну единственную возможность кому-то, даже если это Кисаки? Я не убивал никого, но я пресмыкался перед ублюдками, бросил своих друзей, бросил Хину, которую в школьные годы действительно любил. Но мне дали шанс. Моя вина в том, что Эмму чуть не убили, я не смог спасти Баджи. Но меня простили, мне дали шанс. — Баджи убил Казутора. — Нет, Чифу, это я не смог его спасти. — Такемичи качает головой, допивает залпом свое пиво, сминая банку и швыряя в угол комнаты, и продолжает, — ты, и я знаем, что происходило с тем же Майки, кем он становился. Но разве ты зол на него? Разве ты винишь его? — Нет, но… — Ты и сам знаешь, упертый баран, что Казутора в детстве не смог справиться. Даже несмотря на то, что Майки простил его, он все равно пытался покончить с собой. И не один раз. Доракен часто навещал его, говорил, что с Казуторой работает психотерапевт. И он изменился. — Я знаю, но, Такемичи, мне тяжело. Вдруг я совершаю ошибку? Вдруг?.. — Чифую начал беспорядочно жестикулировать, пытаясь придумать как объяснить весь тот поток неясных мыслей и страхов, что пожирал его весь месяц. — Бля, попроси Эмму тебе расклад на таро сделать. Бро, я не узнаю тебя. Чифую с грохотом поставил бутылку, чье донышко едва не раскололось. — Блять. — Я не блядь, а порядочная давалка, — Такемичи тряхнул волосами и изобразил что-то непонятное лицом и руками, будто пародируя кокетливую девочку на пике пубертата, — а ты прекрати выебываться и просто трахни его уже. «Без слез и смеха на такое не посмотришь», — мысленно заключил Чифую и позволил себе рассмеяться. На душе было погано, осознавать, что Такемичи прав тоже было всрато, но как было, так и было — Такемичи настоящий друг и он действительно искренне хочет помочь.

***

Чифую вернулся поздно. Он до сих пор не мог привыкнуть, что дома его кто-то ждёт. Кроме Пик Джея, разумеется. Мацуно давно уже освоился жить в одиночестве и, в общем и целом, ему было комфортно. Плюс рядом всегда Такемичи, который только рад был скрасить его одиночество. А теперь… Все иначе. С появлением Казуторы в квартире стало уютнее, теплее, что ли? Они вместе готовили, вместе валялись на диване в гостиной, читая мангу или смотря телевизор, ели лапшу напополам и болтали до самого утра. Ну и еще, конечно, вместе работали. И это было так правильно и необходимо. Засыпать у Казуторы на плече было так хорошо, когда Казутора будил его с чашкой кофе в руках — это было так приятно и трогательно. И к Такемичи, и к Эмме с Хиной они вместе ходили. Чифую вытаскивал Казутору в кино или в парк, Ханемия со временем становился более расслабленным и менее зашуганным, вел себя расковано и стал таким уютным, а Чифую ведь раньше казалось, что он ни с кем и никогда настолько ахуенно себя чувствовать не будет. Тора курил на кухне, сидя у открытого окна и сосредоточенно перелистывая страницы какой-то седзе манги из коллекции Чифу. Пик Джей мурчал, лежа у него на коленях и смотреть на эту идиллию без улыбки было просто невозможно. Мацуно так нравилось все происходящее, так нравился Казутора и, черт, какого хуя он до сих пор ломался? Чифу кидает сумку на пол и Тора вздрагивает, повернувшись к двери. — Что-то случилось? Мацуно за секунду подлетает к нему, выхватывает сигарету из рук, выкидывая прямо в окно, и, господи боже, целует. Целует, целует, целует. Исступленно, отчаянно, истерично, будто, блять, мир рухнет, если он не сделает этого. И Тора подхватывает его порыв. Он стекает с подоконника и резко поднимает Чифую в воздух, делая несколько шагов вперёд, чтобы чужая спина в стену — хоть какая-то опора. Мацуно его за волосы тянет, губы ему кусает и жмётся ближе, сильнее. Похуй, похуй, похуй. Чифую уже просто похуй. А Казутора ведь и мечтать не смел. Возможно ли пронести гребаные чувства через всю жизнь, будучи уверенным, что ответными они не будут никогда? Казутора думал, что не сможет. Быстро перегорел, если быть честным, потому что чувства эти были тем, что добивало его, делало вину еще более удушающей и страшной. Убить лучшего друга и по совместительству любимого человека того, кого сам до смерти любил? Ебать весело. Казутора всегда все разрушал. Казутора уничтожал все, что любил. Полюбил Майки и Тосву? Все испортил. Полюбил Чифую? Причинил боль. Выйдя из тюрьмы в первый раз, он ненавидел не только Манджиро, но и Мацуно тоже. Почему? Да потому что один виновен просто в своем существовании, а второй выбрал не его. А Баджи так упрямо его отстаивающий, умоляющим взглядом окатывающий, любящий? «Да нахуй их всех», — так думал Казутора, ведь пока он был в тюрьме никому до него дела не было. Даже тому самому рыдающему Баджи, который обнимал его, стоя в луже крови Шиничиро Сано, и убеждал, что будет с ним до конца. Хотелось убить всех: и Баджи, и гребаного Чифую и ебаного Майки, на глазах у Доракена, разумеется, который тоже пиздец как бесил своими жалкими словами о дружбе. Побороть одержимость было сложно. Принять свою вину еще сложнее. Тяжесть прошлого была настолько необъемлемой, что Казутора действительно несколько раз пытался покончить с собой. Но его спасали. Снова и снова. Он смирился, стряхнул пыль золотистого безумия с ресниц и будто посмотрел на мир по-новому. Ждал выхода, хотел извиниться перед всеми и уехать подальше, начать новую жизнь. И совсем не думал увидеть Чифую, из-за одного взгляда на которого все чувства и желания вспыхнули заново, точно не было этих ебаных десяти лет, точно снова они дети, и снова Тора пытается примириться с этой малиновой сумасшедшей нежностью, срывающей ему крышу. Он хотел. Хотел Мацуно до безумия во всех смыслах этого слова. Но ни на лице, ни во взгляде ничуть не отражалась эта жажда. Хотя его ломало. Сильно. Смотреть на Чифую — сонного и помятого утром, такого домашнего и нежного или собранного и сосредоточенного на работе, или нервного и раздраженного, или веселого и безумно соблазнительного… Смотреть на такого разного, но любимого во всех проявлениях Чифую и пытаться заставить себя не хотеть его — пиздец. Просто пиздец. Хотелось целовать. Губы, руки, ноги, плечи — все и сразу. Хотелось раздеть, хотелось увидеть, как покраснеют щеки, как закатятся глаза, как разомкнуться губы и вырвутся стоны, хотелось тяжелое дыхание томное и взгляд дурной, возбужденный. Но вряд ли это желание было взаимным — так думал Казутора. И как сдерживаться, когда вот он, в его руках, и смотрит так, как будто все, что угодно с ним сделать можно? Донести до кровати, срывая одежду и жадно целовать — правильно. Засосы на груди и чужие ноги на бедрах — единственный выход. Волосы растрепаны, лицо пылает и эти блядские его вздохи. Казутора сдирает с него штаны вместе с бельем и хватает за запястья, не позволяя смущенно прикрываться или смыкать ноги. Ханемия боится. Ему страшно, что все это сон. Ему страшно, что Чифую оттолкнет его после и скажет, что это просто шутка. Рассмеется в лицо, мол, какой Казутора бесполезный и отвратительный. — Черт, я… У меня ничего нет… — Захлебываясь воздухом, шепчет Чифую. Он такой возбужденный и горячий, и все сомнения ударом желания выбивает из головы. Казуторе все равно, что будет после. Сейчас он уязвимый и так сильно жаждет, что уже, честно, плевать на все. Ханемия впивается укусом в чужое бедро и Чифую издает жалобный стон. На тонкой коже остаются следы зубов, она краснеет и Казутора целует снова и снова, поднимает ногу Мацуно, закидывая себе на плечо, беспорядочно покусывает, спускаясь ниже. Ноги Чифую трясутся от волнения, он ерзает, смущенный, шепчет что-то вроде: «Прекрати», не знает куда деть руки. — Эй, все в порядке, — он гладит Чифую по груди, до крайности смущенного такой позой и испуганного своей собственной открытостью, — не бойся, хорошо? Мацуно жмурится и вздыхает, смотрит все еще слегка испуганно, но пытается расслабиться. Сам закидывает вторую ногу Казуторе на плечо и Ханемия улыбается тепло, успокаивающе, целует низ живота Чифую и решительно настроен двигаться дальше. Языком обводит головку и скользит, облизывая возбужденный член. Мацуно хнычет, руками упирается ему в плечи, хочет оттолкнуть, потому что стыдно или хочет притянуть ближе, потому что хорошо? Пожалуй, и то, и другое. Он сильный и Казуторе сложно подавить это отрицание. А Чифую просто ужасно неловко. И даже бьющее через край возбуждение, вопящее в голове о желании быть выебанным так, чтобы потом ноги не держали, никак не помогало. Он был ебаным девственником и его никогда, и никто не касался так. Боже. Казутора мысленно прикидывал, насколько глубокий минет он сможет сделать с условием, что опыт был, прямо скажем, нулевым, и в итоге решил просто отпустить ситуацию, просто думать о Чифую, которому сейчас, должно быть, до неприличия ахуенно. Обводя выступающие вены языком, он взял чуть глубже, втянул щеки и Чифую протяжно застонал, бесконтрольно вскидывая бедра. Казутора рукой прижал его к кровати, чтобы не мешал, мельком бросил взгляд вверх — Мацуно зажал ладонью рот и не отрывал от Ханемии затуманенных глаз, в которых плескалась аквамариновая паника, перемешиваясь с блестками желания и сизыми капельками изумления. Ханемия мысленно хмыкнул, продолжая в размеренном темпе то выпускать чужой член изо рта, то обхватывать губами снова с пошлым влажным звуком, от которого у Чифу мурашками все тело покрывалось. Чифу скулил и бормотал что-то невнятное, все его фразы заканчивались стонами. Казутора с исследовательским интересом продолжал насаживаться глубже, помогая себе свободной рукой, периодически останавливаясь на пару секунд, когда вдруг слишком торопился и накатывал рвотный рефлекс. Челюсть уже начинала ныть, но упрямство брало верх. Мацуно в какой-то момент совсем перестал следить за ним, откинул голову, ударяясь о спинку кровати затылком и сжимая в руках простынь. Казуторе нравилось. Нравился вкус Чифую, нравился запах, нравились стоны и весь Мацуно целиком так сильно нравился ему — Ханемия сделал бы все, что угодно, лишь бы этому милому и нежному солнышку было хорошо. — Черт, Тора, я же сейчас… Я… Чифую схватил его за волосы, буквально через силу отрывая от своего члена. Казутора послушно отстранился. Конечно, он не хотел этого делать, он хотел довести Мацуно до ебаного экстаза и ему было плевать кончит ли тот ему в рот или же на лицо. Но все же остановился. — Ну эй, ты чего? — Казутора провел руками от груди Чифую до тазобедренных косточек, целуя впалый живот. — Все в порядке, слышишь? Не то чтобы он тоже был очень опытным. Даже если бы у них сейчас были и смазка, и презервативы, он не был уверен, что решился бы на секс с проникновением. Он боялся навредить, боялся сделать больно, обещал ведь, что не причинит вреда. Клялся. Одна ошибка и Чифую отдалиться, убедиться в том, что нельзя доверять. Поэтому необходимо было держать себя в руках, но блять, как же хотелось взять его прямо здесь и сейчас, зацеловать шею до синяков, искусать губы и бедра до боли, до крови. Чифую этим своим видом безумно заводил Казутору, точно под ребрами где-то пожар разгорался и все внутренности огнем бешенным обдавал, от которого Ханемию трясло дико и перед глазами все плыло. Чифую такой опьянелый, такой распаленный, дрожит и ресницами длинными хлопает, глаза закатывает, а Казутора, смотря на это блядство, с ума сходит. — Я не могу, Тора, мне так… Ханемия не дал ему договорить, затянул в поцелуй медленный и сладкий. Мацуно застонал ему в губы и рвано выдохнул, когда Казутора провел рукой по влажному от своей же слюны чужому возбужденному органу, на секунду прервался, чтобы ноги Чифу со своих плеч снять, которые тот сразу же ему на талию закинул, и впился зубами в плечо. — А плевать, боже, сделай хоть что-нибудь. Несколько быстрых движений и Мацуно кончил, его будто судорогой всего прошибло, и он настолько сильно сжал ногами Казутору, что тот даже чуть задохнулся. Пиздец. Мацуно трясло, будто в приступе, он словно все это время задерживал дыхание и только спустя несколько минут расслабился. Его ноги соскользнули с талии Казуторы, Чифую потянул его на себя, обнимая и жарко выдыхая в шею.

***

Звон. Мацуно открывает глаза и пытается как можно скорее найти телефон, чтобы Тора не проснулся. Не выходит. Ебаный мобильник падает на пол, Чифу лезет за ним, шаря в темноте рукой и ударяется головой об угол тумбочки. В голове зазвенело, под веками заплясали белые пятна, а изо рта вырвалось тягостное «Бля». «Теперь точно проснется» — Тора? В ответ тишина. Мацуно раздраженно шипит, когда телефон звонит снова, случайно сталкивает ногой с кровати Пик Джея, который сразу же оповещает о своем недовольстве таким непростительным к себе отношением громким «мяу» и Чифую окончательно бросает попытки исправить положение, потому что Ханемия спит чутко и наверняка давно уже проснулся, все это время наблюдая и тихо посмеиваясь. Вооружившись порозовевшими от неловкости и нахлынувших воспоминаний щеками, Чифу поворачивается, готовясь встретить теплый взгляд родных желтых глаз, но рядом с собой обнаруживает пустоту. — Казутора? Чифую вскочил, споткнулся о разбросанные банки пива у кровати, которых вчера, кажется, определенно точно не было и обошёл всю квартиру, с которой что-то радикально было не так. В ней чего-то не хватало. Например, всех ебаных вещей Ханемии. Мацуно вернулся обратно в спальню, хотел включить свет, но лампочка лишь издевательски помигала раза три, словно на хуй послала, и погасла. Когда среди кучи мусора он все же каким-то чудом нашел телефон, номера Казуторы не обнаружил. «Что блять за хуйня?» Снова трель. Доракен звонил ему уже четвертый раз. Задумавшись, Мацуно пришел к выводу, что если кто и знает, куда пропал Ханемия, то точно Рюгуджи и поспешил ответить. — Слушай, Доракен, без понятия, что происходит, но я не могу найти Тору и… — Чифу, — Мацуно замолкает, почувствовав в перебившем его голосе нотки тяжелой вязкой тоски и какой-то будто родительской усталости, вызванной очередным непослушанием проблемного ребенка, — протрезвей там уже и приезжай. Похороны через полчаса. — Что? — Парень прокашлялся, подходя к окну и раздвигая шторы. Яркий свет ударил по глазам, в голове трещало и он, честно, не мог понять, что происходит. — Похороны Казуторы, Чифую.