У него есть один лишь миг для боли

Робби ужасный. Он неудачник, дурак и противен всем. Он одиночка.

Так говорили все дети в городе. Одногодки тыкали в него пальцами и громко смеялись. Те, кто постарше, гадко ухмылялись, смотря на это. Задиры пытались бить, но он был хитрее и всегда знал все лазейки, куда можно было бы спрятаться. Он даже знал через сколько они забудут о нем, переключившись на новую жертву — восемь минут, после чего можно спокойно выбираться из своего убежища и плестись в противоположную сторону от той, в которую пошли задиры. Он точно знает, обратно они не пойдут, найдут другую " игрушку " по пути. И хоть сначала ему было жалко того ребенка, который попадется им в руки, он быстро давил это чувство жалости к другим в глубине себя. Здесь действует правило — либо он, либо кто-то другой. Так что лучше запрятать свое чувство жалости и справедливости глубоко подальше и надеяться не стать очередной жертвой. Он не понимал, почему его не любили. Да, он не такой активный как все, предпочитая читать книжки глупым и бессмысленным играм. Он любил много сладкого, хотя, в отличие от всех, сколько сахара бы не съедал, прыщи у него никогда не вылазили. Он разрушил аксиому о том, что все, кто ест много сладкого, обязательно толстеют и никогда не ходил к стоматологам из-за плохих зубов. Да, он не любил шумные компании, предпочитая оставаться в одиночестве как можно чаще. И, да, он определенно не был тем самым любимчиком среди взрослых. Он в принципе не был любимчиком хоть у кого-то. Даже собственная мать, по её же словам, любила других своих детей, братьев Робби, больше его самого. Возможно, именно из-за этого ещё в пятнадцать Робби без каких-либо колебаний смог сбежать из дома, прихватив с собой несколько крупных купюр, немного припасов еды и чистой одежды, а также чемоданчик с инструментами отца, оставленный ему по завещанию, после его смерти. И факт того, что по завещанию он сможет открыть его только к восемнадцати, его не пугает. Он придержиться последней воли отца и действительно откроет его только к восемнадцати. Робби растерян. Впервые в жизни он дышит по-настоящему чистым воздухом. Впервые в жизни он свободен настолько, что осознает, что больше никогда никто не посмеет ударить или оскорбить его. Что никто больше не назовет его ничтожеством. Он стоит на обрыве, в лучах закатного солнца, обдуваемый прытким ветром, раскинув руки, вслушиваясь в клекот моря, поющему ему о том, как хорошо быть свободным. Теперь то он и сам узнает об этом. Карта в руках так и шепчет о разных опасностях. Так почему бы не воспользоваться?

***

Жизнь опасна и по-настоящему трудна. Робби понял это, но не остановился, не повернул назад. Он упрямо идёт вперёд, старается, как может. И никто не смеет упрекать его. Никто не посмеет задирать его. Он уже не тот мальчик, который будет плакать в своей комнате под кроватью, зажимая рот рукой. Он не будет сбегать и прятаться. Теперь то он уверенно даст сдачу одним из своих изобретений.

***

Жизнь кидает его из угла в угол, из страны в страну, из города в город. Сколько всего успел он повидать, сколько всего пережил. Где только ему не приходилось ночевать. Но только сейчас, к своим почти двадцати пяти годам, он понял как устал, лёжа на мягкой траве под открытым звездным небом. Только сейчас он впервые задумался о том, чтобы, наконец-то, осесть где-то и, наконец-то, по-настоящему отдохнуть.

***

Лентяево кажется Робби идеальным местом, чтобы остаться и жить здесь. Горожане полностью соответствует названию городка, и Робби считает это самым главным плюсом. Он строит собственный подземный дом, категорически отказываясь от предложенного мэром, и, наконец, расслабляется, обретя давно искомый покой. И только сейчас, спустя огромное количество времени, потратив огромное количество сил и нервов, Робби наконец осознал, что, по сути, он никогда и никому не нужен был. Он одинок, всегда был и останется одиночкой. От этого становится по-настоящему грустно, и он буквально чувствует свое одиночество физически, крича в стенах бункера и получая одинокое эхо в ответ. « Ну ничего, и не такое переживали, прорвёмся », — думает Робби, и усердно заедает свое одиночество тортом за тортом. На душе становится приторно сладко, и это позволяет забыть о своих проблемах и одиночестве, хотя бы ненадолго.

***

Робби злится. И радуется одновременно. Наконец-то он чувствует что-то, помимо всепоглощающей скуки, наконец-то он чувствует себя живым! Наконец-то у него появился хоть какой-то смысл к существованию — теперь он просто обязан выгнать глупого Спортакуса, эту гору мышц и вернуть спокойствие городку. И он прячет какое-то глупое и бесполезное чувство глубже в груди, полностью сосредоточившись на своей миссии. Строит планы, воплощает образ за образом, старается изо всех сил. И гонит чувство облегчения после каждой своей неудачи прочь, отказываясь признавать, что радуется своему проигрышу точно также, как Спортакус и дети своей победе.

***

Очередной проигрыш. Очередной спуск в собственный бункер. Очередной крик. Очередное чувство опустошения. Очередное понимание собственной ненужности. И собственного одиночества. Робби не знает, что творится с ним. Он чувствует, что медленно сходит с ума, чувствует, как больно в груди раз за разом, и понимает, что так быть не должно. Чувствует, что ещё немного, и он заработает очередной нервный срыв. Это был первый вечер, когда вместо большого торта перед ним на столе стояла бутылка крепкого алкоголя, а в руке, вместо вилки, красовался уже на половину пустой стакан. И будь что будет, его не волнует. Он устал. Устал не телесно, устал ментально. Он устал быть одиноким и никому не нужным.

***

Спортакус мечется по округу, не понимая, в чем проблема. Вокруг тихо, дети спят, никому не нужна его помощь. Так почему же Кристал все ещё оглушающе воет и мигает, и в груди разливается это отвратительное чувство беспокойства? У Спортакуса одна только догадка, кому в такое время может понадобиться его помощь. И он оглушенно останавливается, не в силах поверить в собственную догадку, но тут же кидается вперёд, по знакомым улочкам, переулкам и дорожкам. « Будь что будет, — думает Спортакус и гонится вперёд, перескакивая бордюры. — Даже если это не так, не съест же он меня. »

***

Внутри темно и пыльно, но Спортакуса это не пугает. Он медленно, и как можно тише ступает по железному полу, хоть и понимает, что это абсолютно бесполезно. Воющий Кристал полностью выдает своего владельца, и только глухой не услышал бы его. Робби, как думает Спортакус, таковым не является. Но почему-то он все ещё не появился в поле его зрения. Планирует какой-то кошмарный план, или же его попросту нет дома? Со стороны кресла, оплетеного рыжим мехом, послышался шум, похожий на вой. Какая-то возня и тонкая бледная рука свесилась с него, непринужденно болтаясь в воздухе. Послышался звон, похожий на звон от пустой бутылки, и Спортакус спешит туда, заглядывая за спинку кресла. Робби абсолютно разбит и безобразно пьян. Сейчас он похож на безвольную тряпичную куклу, которую без труда можно было бы дергать за верёвочки. Спортакусу хватает одного взгляда на бутылку, укатившуюся куда-то под стол, и Робби, чтобы сложить пазл в голове.  — Робби, ты что, пьян? — все ещё не верит он, протянув руку вперёд и касаясь чужого плеча.   — Как вы догадались, Холмс? — бурчит Робби, и пытается свернуться клубочком в кресле и, наконец, уснуть, но Спортакус все ещё рядом и явно не собирается куда-то уходить. Как и Кристал все ещё не собирается утихать. — Отключи эту свою сирену, я не могу уснуть, — недовольно говорит Робби, и Спортакус нажимает на самый центр кристалла, заглушая его.   — Робби, что случилось? — Спортакус обходит кресло и садится на его подлокотник, смотря в лицо Робби. Тот выглядит абсолютно безразличным, и у него абсолютно нет сил прогонять Спортакуса и упрекать его в том, что он мнет мех, которому потом будет тяжело вернуть прежний вид.   — Убирайся, Спортахлюп, — шипит Робби, но в его голосе абсолютно нет никакой злобы, только вселенская усталость.   — Двигайся, — говорит Спортакус, и заваливается в то же кресло, подле Робби, прежде чем тот успеет сказать хоть слово против. — Что заставило тебя напиться?   — Не твое дело, — Робби пытается отвернуться, понимая, что наглую усатую рожу ему не согнать прочь, но сделать это ему мешают руки, крепко прижимающие его к чужому телу. — Отстань.   — Я буду гулять по твоему дому, как только ты уснешь, если не расскажешь, — Спортакус шутит, но пьяный мозг Робби не воспринимает это как шутку. И он сдается.  — Тебе не понять этого. Не понять, что значит одиночество. Ведь ты всегда в центре внимания. Вокруг тебя всегда ходят хороводы дети, — начинает он, и сжимается ещё сильнее под боком у Спортакуса, жмурясь. — Но я не такой. Я абсолютно одинок и никому не нужен, понимаешь? Даже родным людям. Я не нужен никому и не нужен был никогда, — из груди Робби вырывается предательский смешок, говорящий о приближающейся истерики, до которой остаются считанные минуты, если не предпринять ничего. Спортакус впервые не знает, что следует сделать. Не так часто ему доводилось успокаивать кого-то. Была бы тут Стефани, она бы обязательно подсказала, но её здесь нет. Значит, придется действовать самостоятельно. В голову приходит идиотская мысль, но сейчас она, пожалуй, единственная трезвая.   — Мне… — шепчет Спортакус на самое ухо, касаясь губами его кончика, заключая Робби в самые крепкие объятия. Робби вздрагивает и открывает глаза. — Мне, Робби, ты нужен мне. Робби сам не осознает, как оказался на чужих коленях, прижимаемый ухом к чужой груди, в которой быстро колотиться сердце. Для этого ему пришлось согнуться почти пополам и сесть максимально неудобно, он ведь выше. Но почему-то сейчас его это заботит меньше всего.   — Пусти, — шепчет в ответ Робби, но никаких попыток высвободиться не предпринимает, наоборот, тянется руками к чужой талии и приобнимает, как может. Пожалуй, он слишком устал, чтобы бороться, и Спортакус отлично понимает это.   — Тебе нужно поспать, Робби, — Спортакус бережно перетаскивает Робби снова на кресло, и ложится на бок, кладя свою руку на чужую талию, придвигаясь ближе. — Ты действительно нужен мне больше, чем кому-либо ещё, — говорит он и подаётся вперёд, касаясь своим лбом чужого.  — Я все ещё считаю тебя своим врагом, — сонно бурчит Робби и зевает, закрывая глаза. Спортакус понимает, совсем скоро он уснет крепким сном.   — Конечно, — подыгрывает ему Спортакус, и легко целует его в нос, прежде чем Робби окончательно проваливается в сон. Сам Спортакус любуется спящим Робби совсем немного, засыпая почти сразу после него. И пусть Робби шипит сколько душе угодно, одного его он уже не оставит.