Когда солнце не взошло

      Дождь не прекращался уже третий день. Мелкий, нудный, забирающийся за ворот одежды, хлюпающий в обуви. С утра небо опять заволокли тучи, и чудилось, что солнце так и не взошло. Сарада бы не удивилась, если бы это оказалось правдой. Личного солнца их маленькой команды с ними не будет уже никогда.       Она не помнила, как именно ей сообщили. Точно сказала мама, но Сарада плохо слушала. Она ещё до её слов, до дрожащего голоса и часто моргающих от слёз глаз поняла, что случилось что-то непоправимое. Ещё тогда поняла, когда переступила порог квартиры и почувствовала запах успокоительных капель. Но в тот момент почему-то подумалось, что это с папой стряслась беда, оно ожидаемо с его-то опасными миссиями, но чтобы Боруто… погиб… Это казалось невозможным, даже с его проблемной кармой, даже с преследованиями Кары, даже с угрозой Ооцуцуки. Боруто, который так любил жизнь, так умел радоваться мелочам и заряжать всех вокруг. Ему же столько лет, сколько и ей, в таком возрасте не умирают, ведь не умирают же? Это какая-то ошибка, чей-то глупый розыгрыш, но розыгрыш никак не хотел заканчиваться, а неправильная жизнь всё продолжалась и продолжалась.       Мама пыталась до неё достучаться, но Сарада не слушала, уходила в свою комнату лежать на кровати и смотреть в потолок, или на полигон, до кровавых мозолей метать сюрикен за сюрикеном и мокнуть под дождём. Где мамуле понять, она никогда не теряла сокомандников, Сарада злилась на неё и злилась на себя за то, что позволяет себе злиться на маму.       Папа решил проблему кардинально, в своём репертуаре — сбежал на очередную сверхсекретную миссию. Сарада от него другого и не ждала. Ловила себя на мысли, что тоже ушла бы, но жалко оставлять осунувшуюся печальную маму. Кто о ней позаботится?       В глубине души теплилась надежда, что может всё неправда, может, Боруто жив? Она при его смерти не присутствовала, возможно, если бы видела своими глазами, легче бы приняла неизбежное. Ей даже подробностей не рассказали, всё засекретили. Да, она была на похоронах, но не проверяла ведь, Боруто ли они хоронят? Или кого другого под хенге? Может, это гендзюцу? Она загонялась от таких мыслей и потихоньку сходила с ума.       Возможно, стоило сделать, как Конохамару-сенсей, взвалить на себя много мелких заданий и не вылезать из них? Неуклюжее четырехугольное построение их команды без Боруто снова превращалось в привычный устойчивый треугольник: она, Мицуки и Каваки. Но Каваки видеть не хотелось от слова совсем, да он и сам никого не желал видеть. Он присутствовал при гибели Боруто, не защитил, не спас, может, и руку приложил, кто его разберёт. Конечно, отец Шикадая намекал, что это было решение самого Боруто, что он пожертвовал собой, Сарада только улыбалась сквозь слёзы, или это губы у неё кривились. Вполне в стиле Боруто — решить всё в одиночку, никого не спросив, у него всегда было своеобразное представление о командной работе. Но всё равно пересекаться с Каваки Сарада не могла.       Когда собственная комната и полигон осточертели, Сарада с пугающим чувством осознала, что идти ей больше некуда. В резиденции Хокаге стало непривычно тихо, Седьмой там не появлялся, и всем заправлял его советник. К дому Боруто она и приближаться боялась, будто воцарившееся там чёрное горе могло придавить к земле и её. Да и не смела смотреть его родным в глаза. У Института её однажды остановила растрёпанная Сумире и, лихорадочно сверкая красным воспалённым взором, начала упрашивать о помощи в какой-то мести, о том, что надо вывести на чистую воду Амадо, о том, что у неё остались наработки Данзо... Сарада молчала, ничего не понимая. Её спасла Чо-Чо, которая проходила мимо, оттащила за руку от старосты и повела в кондитерскую. Чо-Чо, конечно, лучшая подруга, Сарада её ценила, очень-очень, но и её компания тяготила. Чо-Чо неизменно принималась её утешать, а в итоге сама ревела белугой.       В итоге осталось только одно место, куда она могла пойти.       Дверь, как всегда, оказалась открыта. Когда он уже научится запирать замок? Сарада бесшумно сняла мокрую обувь, тихо прошла в холодную квартиру. Раньше здесь царил даже не минимализм, а самая настоящая пустота, больничная стерильность, благо больниц Сарада насмотрелась достаточно. Сейчас вещей прибавилось, и большинство натаскали они с Боруто. Квартира обрастала признаками личности, как и её хозяин, которого сейчас на месте не нашлось. Фотографии яркими пятнами выделялись на тумбочке, рядом опять появились таблетки, которые до этого исчезли под натиском убеждений Конохамару-сенсея. Кровать была в непривычном беспорядке, на сбитом в комок одеяле спал чёрно-белый кот, на появление Сарады никак не отреагировавший. В дождь Микадзуки по улицам не шлялся. Из-за плотно задвинутых жалюзи вокруг царил полумрак, сквозь приоткрытую балконную дверь доносился сквозняк, запах дождя и сигарет.       Атмосфера тоски и одиночества. Сарада вдруг поняла, что это именно то, что ей нужно. Не наигранные улыбки мамы, не объятия вперемешку с рыданиями Чо-Чо, не злость на Каваки. А именно это грустное умиротворение. Аккуратно присела на колени у кровати, погладила мягкую шёрстку Микадзуки. Кот зевнул, вытянул передние лапы, поскрёб в воздухе когтями, перевернулся на другой бок, подставляя Сараде спину, и снова задремал. Микадзуки не сидел на руках против воли, его нельзя было взять и потискать, за лаской он приходил сам. Сейчас он позволял себя гладить, пока это не мешало ему дремать. Сарада, не вставая с пола, сняла мешающие очки, положила голову на кровать, глядя на красивого, как и все кошки, Микадзуки, и пальцами расчесала его шёрстку, слушая в ответ мурчание. Приятно. Успокаивает. Так можно медитировать вечно.       Хлопнула балконная дверь, зашумели жалюзи, раздались почти беззвучные скользящие шаги. Он присел рядом на пол, вытянув ноги, опёрся спиной о кровать. Здороваться было не нужно: они давно понимали друг друга без слов. В молчание вплетался шелест дождя.       — Ты курил? — наконец спросила Сарада.       — Лог курит, — ответил Мицуки. — Говорит, это помогает очистить голову.        — Помогло?        — Нет. Категорически. Только дым глаза режет. Может, хоть так заплачу.       — Не заплачешь. У меня тоже не получается плакать. Не кури больше, пожалуйста… — Сарада скосила на него глаза. Мицуки смотрел прямо перед собой, недвижимо, немигающе. Его волосы вились в беспорядке, и она поймала себя на мысли, что так ему идёт намного больше, чем с протектором поперёк лба. Да, Мицуки лучше было бы носить повязку на шее или на плече, но, видимо, как ему её впервые надели на голову по всем правилам, так он и ходил. Боруто тоже без протектора выглядел свободнее что ли… Порой хотелось протянуть руку и растрепать его вихры… Какие они на ощупь? Мягкие? Пушистые? Сейчас уже не узнаешь.       А что будет, когда она начнёт забывать его? А вдруг, когда они встретятся в другом, посмертном мире, она его не узнает?       — Лучше бы я погиб, — прошептал вдруг Мицуки. — Тогда родитель извлёк бы из сосуда другого Мицуки, и вы бы с ним ходили на миссии.       — Не смей так говорить! — вскинулась Сарада. От негодования пересохло в горле, вспыхнули щёки и заболели глаза. Микадзуки зашипел и отполз в сторону. — Не смей даже думать об этом, слышишь! Ты — это ты, ты такой один, и никто тебя не заменит! Нет других Мицуки!       — Увы, нас целая колония.       — Дурак! — она ткнула в него пальцем, как всегда тыкала в Боруто. — Если ты специально на заданиях начнёшь подставляться под атаки, я тебя не прощу, шаннаро! И Боруто не простит! Хочешь, чтобы я опять хоронила друзей?       — Я понял, — напряжённое лицо Мицуки расслабилось. — Как скажешь, моё… — он осёкся. — И потуши, пожалуйста, шаринган.       Сарада зажмурилась и тряхнула головой, гася додзюцу. С другими людьми ей приходилось выдавливать из себя слова, а с Мицуки говорить оказалось легко:        — Прости. Я себя совсем не контролирую. Знаешь, мне кажется, я какая-то бесчувственная. Если бы по-настоящему переживала, у меня бы мангекё шаринган пробудился…       — Возможно, мангекё иначе пробуждается.       — Не знаю точно. До этого все этапы были связаны со стрессом. Вот я и решила, что будет так же…        — Я могу спросить у родителя.       — Не надо, — она снова прижалась щекой к одеялу, будто голову стало тяжело держать, вытянула руку, но достала уползшего Микадзуки только кончиками пальцев. Почудилось вдруг, что сейчас хлопнет входная дверь и раздастся звонкий голос: «Мы проведать кота!» Боруто всегда так говорил. Вот точно, он сейчас зайдёт как ни в чём не бывало, и этот кошмарный сон прекратится. Но никто не пришёл.       Мицуки откинул голову на кровать, уставился в потолок:        — Я... думал, что родитель мог бы клонировать его, у меня остался кунай с засохшей кровью, на прошлом спарринге я поцарапал его. Не почистил оружие вовремя, а потом… В общем, я думал, думал и сам себя почувствовал сволочью. Ведь так мы его предаём, да? Порочим его память?       — Да, — выдохнула Сарада. — Нет других Мицуки. И не будет других Боруто.        — А ещё родитель предлагал стереть мне память. Но я… не хочу забывать его. Пусть мне и будет больно.       И снова замолчали. Небо за окном медленно светлело, лучи просачивались сквозь жалюзи. Со шторами в комнате стало бы уютнее. Сарада могла бы принести свои, зелёные. Однажды вечером, когда лишь свет фонарей и вывесок озарял ночь, Боруто стоял на карнизе за её окном, за плотно задёрнутыми шторами, и говорил, что не пойдёт на миссию, нарушит все правила, но спасёт похищенного сына даймё. Он давал присягу как шиноби выполнять приказы, но он же дал слово защищать того мальчишку. И как тут выбрать что-то одно и не предать другое?       А она замерла в комнате по другую сторону окна, в тёплом свете ламп, так близко от него и так далеко, и хотела уже одернуть тяжёлый зелёный шёлк, выйти в ночь и поддержать друга, но так и не решилась. Он всегда шёл против течения, а они в итоге шли за ним.       — Ты опять дверь не запираешь? — спросила вдруг Сарада.       — Разве? — Мицуки пожал плечами. — А надо? Какая разница?       — Говоришь, как герой сериала. Знаешь, такие крутые, отрешённые, не от мира сего. Ничего не боятся. Ни к чему не привязаны. Дома у них так же пусто… — сообразила, что описывает не Кагемасу из одноимённой эпопеи, и не Дзюри из «Шиноби: любовь и смерть», а самого Мицуки. И он это тоже сообразил. Получилось так… смешно?..       Они уставились друг на друга и впервые улыбнулись.       — Пожалуй, там я и подсмотрел эту привычку, — признал он. — Принял, как руководство к действию. Хотя домовладелец, вручая ключи, давал алгоритм запирать дверь.        — У тебя же телевизора нет, откуда сериалы?       — Чо-Чо показывала на планшете. Ещё в Академии, во время уроков. Слушали в наушниках.       — Да, Чо-Чо лишь бы обратить кого-нибудь в свою веру, — подхватила, перебивая, Сарада. И снова слабо улыбнулась. Так и сидели рядышком на полу, понимая, что хотя бы они друг у друга остались, а ещё общие воспоминания, которые они обязательно сберегут. Пока они помнят Боруто, он будет незримо с ними, в их разговорах, в их мыслях. А помнить они будут всегда.       — Мицуки…        — Да?       — Боруто, он… Он как бы учил тебя жить, да? Я не сразу поняла эту заморочку с солнцем, но он указывал тебе путь своим примером, как… как солнце, — Сарада подумала, что Мицуки наверное тяжелее многих переживал утрату, он потерял ориентир, опору. Он ведь совсем не умел жить и наслаждаться жизнью, только существовал, функционировал. Как ему вообще сообщили эту новость, как он маялся здесь один, почему она об этом не задумывалась? Жалела только себя. — Прости, из меня солнце вообще никакое. Я так… чёрная ночь.       — В чёрной ночи особенно ярко светят звёзды, — мягко произнёс Мицуки. — По звёздам тоже удобно искать дорогу.       Она фыркнула:       — Только не зови меня «звезда моя».        — Я подумаю.       Она хотела щёлкнуть его по лбу, но одёрнула руку. Вспомнила мамины и папины повадки, что бы они ни значили. И поняла, что ей стало легче. И Мицуки, похоже, тоже. Она должна его поддержать, Боруто бы одобрил. Взять себя в руки, встряхнуться, вытащить друга из депрессии, в заботах о других спасаясь самой. А потом они непременно продолжат двигаться дальше, вперёд и выше, навстречу восходящему солнцу.       Но сперва она потолкует со старостой. Обязательно.