romeo save me, they try to tell me how to feel, this love is difficult, but it's real
26 января 2022 г., 14:18
«Я освободился, буду у тебя через полчаса. Что-то захватить?
Рядом открылся новый вьетнамский ресторан, могу купить твою лапшу»
18.33
«я сегодня не хорошо себя чувствую, не думаю, что смогу… прости, Ива-чан, увидимся в следующий раз☹» 18.37 Иваидзуми пялится в свой телефон вот уже добрых десять минут, моргает недоумённо и хмурится, сжимая устройство так сильно, что скоро либо костяшки пальцев сломаются, либо так хорошо разрекламированная сталь треснет. И только внутри поднимается какое-то непонятное беспокойство, прожигающее грудную клетку, словно сердце самостоятельно пытается выскребать себе путь наружу, боясь того, чего сам Хаджиме не знал, о чем сердце отказывалось ему поведать. Разве это не Ойкава всегда так отчаянно настаивал на этих встречах по средам, чтобы вместе посмотреть новую серию какого-нибудь глупого корейского сериала? Разве это не Ойкава каждый раз кричал, что с его учебой и работой Иваидзуми, если не будет этих вечеров сериалов по средам, этих пятничных встреч в баре, этих субботних прогулок в парке, на катке, в зоопарке и на музейных выставках, этих вечеров настольных игр по вторникам раз в месяц и всех этих совместных уикэндов на Новый Год – то и дружбы их больше не будет? Разве это не Ойкава каждый раз обижался, кричал, плакал и по три дня игнорировал друга, когда у того не получалось выделить лишний вечерок на просмотр? Разве это не Ойкава в прошлом году сидел, уткнувшись носом в тетради, готовился к тесту и истошно кричал, стоило Иваидзуми только заикнуться о том, чтобы уйти, дав другу необходимое время на учебу? Разве это не Ойкава однажды провёл целый вечер в обнимку с унитазом, когда съел после тренировки несвежих суши, и заставил Иваидзуми озвучивать всё, что происходило на экране, лишь бы ни одного вечера не пропустить? Разве это не Ойкава собственной персоной заявился к Хаджиме домой с целым пакетом лекарств, когда тому диагностировали ангину, и, не обращая внимания на все причитания друга, притащил его любимый фильм, лишь бы провести вечер вместе? Нет, простое «не хорошо» Тоору не остановило бы. Даже «плачевно» и откровенное «чертовски плохо» не остановило бы Ойкаву от просмотра этого нового дебильного сериала, что он нашёл где-то в богом забытом уголке интернета. Если бы Тоору было по-настоящему плохо, он уже терроризировал бы Иваидзуми, закидывая сообщениями, как сумасшедший, присылая их быстрее, чем друг отвечал бы. Он бы ныл, канючил, вредничал, жаловался. Он бы заставил Хаджиме закончить работу раньше, отправил бы на другой конец Токио, лишь бы тот купил коробку самых вкусных донатов, отказывался бы от лекарств, бегал бы от аса по всей квартире, только бы не пить отвратительную микстуру. А ещё он сделал бы всё возможное, лишь бы друг лёг в кровать, под одеяло, вместе с ним, и засунул бы свои холодные руки под футболку Хаджиме, убеждая, что так озноб слабеет. К этому моменту Ойкава уже высосал бы из Иваидзуми все соки, если бы ему по-настоящему было плохо. Но ему было «не хорошо», и он ненавязчиво отталкивал Хаджиме, что могло означать лишь одно – всё гораздо, гораздо хуже. У Ойкавы могла быть только одна причина скрывать что-то от Иваидзуми – страх того, что друг выйдет из себя. Но помимо прочего, каждое такое сообщение, каждое ненавязчивое отталкивание и недосказанное слово, укрытая от глаз и ушей эмоция – всё это было отчаянной мольбой о помощи. Хаджиме злился, что Тоору не мог попросить о помощи, как любой другой нормальный человек, – при помощи слов и звуков, – но он никогда не отказывал в ней другу. Именно поэтому прямо сейчас он стоит с этой злосчастной лапшой в пакете, пахнущей, как протухшее мясо, надеясь, что это хоть как-то поднимет Тоору настроение, и пытается найти в связке звенящих друг о друга ключей тот самый, что принадлежал квартире друга. Кажется, Ойкава пометил этот ключ маленьким брелоком с зелёной головой пришельца, но Хаджиме так разозлило ребячество друга, что после какой-то внеочередной ссоры он злостно сорвал кислотно-болотное убожество с большим глазами со своей связки. А зря, раньше это частенько помогало найти тот самый ключ. Но понял мужчина это, к сожалению, только сейчас. Иваидзуми вставляет ключ в скважину и тут же делает два нежных поворота и один резкий – всё, как учил Ойкава. Когда дверь распахивается, Хаджиме в уши тут же ударяет очередная заунывная песенка Тейлор Свифт, а где-то из гостиной слышится знакомый скулёж. Если честно, бывший ас не знает, почему губы его накрывает улыбка. Тейлор Свифт в такой час может означать только одно – Ойкава расстроен, убит и скорее всего опять напридумал себе кучу проблем. Но знакомый голос, эти абсолютно фальшивые ноты, баритон, ни чуточки не похожий на нежный тембр блондинки, уверенное игнорирование ритма и нечаянное коверканье английских слов – всё это так по-Ойкавски, так знакомо и радостно, навевает какие-то до боли родные воспоминания. Может, Иваидзуми нуждался в этих еженедельных встречах ничуть не меньше? Может, он тоже слегка скучал? Совсем чуть-чуть. Хаджими делает всё очень тихо, потому что уверен, – как бы плохо Ойкаве не было, как бы отчаянно ни верил, что обязан справиться со всем самостоятельно, как бы честно и совершенно глупо не хотел грузить своего лучшего друга своими проблемами, – Тоору будет рад его видеть. Пусть Тейлор и исходится на крик в очередной депрессивной песне, Иваидзуми всё равно снимает ботинки очень тихо, аккуратно ставит их в уголок, подальше от разбросанных во все стороны туфель Ойкавы, и ставит пакет с ужином на небольшую тумбу в прихожей. Заранее снимает пиджак, помещает на переполненную одеждой вешалку, потому что друг бесится, когда Хаджими появляется в его доме в рабочей одежде, и медленно двигается к гостиной. Тоору сидит там, прямо на полу, перед низким столиком и перебирает какие-то фотографии. Он завёрнут в одеяло и выглядит так по-домашнему тепло и уютно: голова в одеяле, волосы заколоты маленькими заколочками, ступни в больших пушистых носках, на столе чашка, от которой исходит пар, длинные пальцы выводят на старых фото какой-то текст, берут клей и тут же помещают картинку в бережно хранимый альбом, тщательно выбирают наклейки, ленточки, украшения, даже парочку сухоцветов. Этим Ойкава всегда занимался – украшал свой альбом с фотографиями, возвращаясь головой, мыслями и телом в те дни, когда всё было хорошо. Тоору занимался этим, чтобы поднять себе настроение, чтобы избежать боли и скрыться от проблем. А ещё для этого он пел − его губы почти незаметно двигаются, шепчут до боли знакомые слова: «Romeo save me, they try to tell me how to feel, this love is difficult, but it's real», и Хаджиме улыбается, вспоминая те дни, когда Ойкава буквально прыгал на кровати, узнав, что Тейлор приезжает в Японию со своим новым мировым туром, что она будет здесь и парень сможет увидеть её вживую. Тоору тогда всё лето работал, почти не жалуясь, и даже Иваидзуми на этот концерт потащил. Было весело, хотя песни асу были не по нраву. Хаджиме стоит так пару секунд – просто смотрит на своего лучшего друга детства, теряясь в его фигуре и том, что чувствовал рядом с ним. Были ли это чувства? Нет, конечно, нет, потому что Иваидзуми видел любовь, и то, что он ощущает к Тоору, совсем другое. Оно больше, чище, страшнее, честнее. Он не разбирался в этом, потому что смысла никакого не было. Всё это просто по-другому. Иваидзуми настолько теряется в атмосфере маленькой комнатки, что почти забывает о своей злости. Но взгляд вдруг падает на край стола, где лежит этот бредовый сериал про пришельцев, и Хаджиме понимает только одну вещь – Ойкава специально ходил в прокат сегодня, чтобы взять диск, он готовился, он хотел и ждал этого вечера. Что-то случилось, и Тоору отчаянно отталкивал Иваидзуми, уверенно и бесстыдно вырезал из этой части своей жизни, убегал, скрывался, прятался, врал и лукавил. Хаджиме не обижен, но он зол. — Вот ты где, Дуракава! Почему на звонки не отвечал? — Ива-чан?! Иваидзуми делает шаг вперёд, хочет схватить друга за плечи, потрясти его, чтобы привести в чувства или даже дать подзатыльник, как делал это всегда, но стоит Тоору поднять свои глаза на него, как тот тут же останавливается. Два янтарных глаза, покрытых сладкой коркой шоколада, теперь выглядят блёклыми и тусклыми. Они не излучают ни радости, ни света, только животный страх, ужас, толику стыда и просто море боли. Но больше всего пугают даже не эмоции в них, а сине-фиолетовое пятно, расплывшееся по левой скуле, словно клякса в детской тетрадке от потёкшей ручки. — Что это такое, Ойкава?! Откуда у тебя фингал?! — Хаджиме тут же падает на ноги перед другом, хватает чужой подбородок и поворачивает лицо так, чтобы можно было получше разглядеть ушиб. Тоору не сопротивляется, но и в глаза чужие не смотрит. — Всё нормально, Ива-чан, нечего так волноваться! Я просто не углядел за мячом на тренировке! — Ойкава улыбается, поднимая руки вверх, и Хаджиме мог бы ему поверить, если бы не знал лучше других – случись что-то подобное, Тоору ему бы уже все уши прожужжал про свой небесный лик, испорченный каким-то идиотом из команды. Связующий хочет что-то от него скрыть… — Лжец! — Иваидзуми буквально выплёвывает эти слова, откидывая подбородок Ойкавы в сторону. Но он не отстраняется, на ноги не встаёт, только глазами по комнате бегает, отчаянно пытаясь найти зацепку. — Что случилось, Ойкава! Ты с кем-то подрался?! — Ива-чан такой заботливый, будто бы ревнивый муж домой пришёл, — Тоору потирает ушибленный подбородок, который всего пару секунд назад слишком яростно сжимал Хаджиме, звучит задорно и насмешливо, но Иваидзуми слишком хорошо знает, чем Ойкава занимается – пытается отвлечь его от по-настоящему важной проблемы. Идиот, они уже не дети, и Хаджиме больше не поведётся на эту уловку. — Заткнись! — Глаза падают на открытый пакетик с презервативом, потом на незнакомую сумку у кровати и в конце – на пару новеньких фотографий, которые Тоору намерено отложил в сторону, подальше от альбома. Паззл в голове складывается моментально. — Это ведь он, да?! Твой новый парень?! Он ведь был здесь, не так ли?! О том, что Ойкава гей, Иваидзуми узнал несколько месяцев тому назад. Это произошло практически случайно – он решил сделать Тоору сюрприз после одной из нелепейших ссор за всё время их общения, а нашёл друга, целующимся у входа в университет с каким-то мужчиной, почти вдвое старше них. После этого произошла их самая сильная ссора за всю жизнь, и единственная, которую Хаджиме отказывается вспоминать. Не потому, что больно или обидно, а потому, что сам не смог бы объяснить, почему тогда так разозлился. Ему хочется верить, что всему виной ложь и недоверие Ойкавы, но на самом деле, если Иваидзуми обратится глубоко внутрь себя, послушается разочек голоса на задворках разума, станет, пожалуй, слишком очевидно, что это не так. А как? Он не знает. В любом случае, не считая ссоры, после которой они быстро помирились, ничего между ними не изменилось. Правильнее даже будет сказать, всё быстро пришло на круги своя. Тоору менял партнёров, как перчатки, Хаджиме приходил каждую неделю на просмотр фильмов. Никто из этих парней не занимал слишком много места в жизни Ойкавы, быстро приходил и уходил, Иваидзуми не запоминал ни их имён, ни фамилий. А лиц никогда не видел – Тоору тщательно скрывал каждого своего ночного посетителя. Только лёгкий запах незнакомых духов на теле мужчины сообщал Хаджиме, что вечером друг его не был одинок. Прежде Иваидзуми не было ни до одного из этих парней дела. Вплоть до того момента, как на скуле Ойкавы стал красоваться уродливый синяк. — Ива-чан, всё совсем не так, как кажется… — Тоору пытается встать со своего места, говорит спокойно и тепло, пожалуй, слегка снисходительно, но тут же натыкается на ярость друга. — То есть ты хочешь сказать, он тебя не бил?! Ойкава хочет что-то сказать, но тут же закрывает рот, опускает глаза в пол, прикладывая кончики пальцев к скуле – он морщится от боли и, очевидно, даже не знает, что ответить, чтобы успокоить злость Иваидзуми. — Ойкава, не ври мне! Это он поставил тебе фингал?! — Да… да он, — бубнит тот себе под нос, всё ещё не решаясь поднять глаз. Ощущение, что связующему больно от одних этих слов. — Где этот ублюдок?! Я убью его! — Ива-чан, не надо! — Тоору подрывается с места, пытается успокоить Хаджиме, взяв его руки в свои, но тот тут же их вырывает, начиная метаться по комнате, как зверь в клетке. Ойкава вновь падает на ноги, обессиленно и разбито, бубнит себе под нос, умоляющее. — Не надо, всё ведь хорошо! Я в порядке… — Ничего здесь нет хорошего, Ойкава! И ты не в порядке! Ух, стоит мне только увидеть его… — Ему очень стыдно, и он тут же извинился. Такого больше не повторится, клянусь тебе. Я буду в порядке, это всего лишь фингал… — Это целый фингал, Ойкава! Он поднял на тебя руку, как ты не понимаешь, это пиздец! Я прикончу его! — Да неужели, Ива-чан?! — Тоору вдруг подскакивает на ноги, орёт зло и надрывисто, глаза наполняются слезами. Ощущение, что Хаджиме перешёл какую-то черту, но он понятия не имеет, какую именно. — Разве ты не делаешь то же самое?! Вечно бьёшь меня и калечишь, как умалишенный! Кто бы говорил! Иваидзуми пару секунд моргает в пустоту. Хочется, конечно, сказать, что это совсем другое, но как он может? Дальше ведь последует вполне резонный вопрос, «Почему же?», и ответ «Потому что никто другой не имеет права прикасаться к тебе», который тут же возникает в голове, не устроит никого из присутствующих. Как не странно, легкое предчувствие неизбежной катастрофы вовсе не исчезает, когда Хаджиме осознаёт причину подозрительного поведения Ойкавы. Оно только усиливается, когда его ставят лицом к лицу перед чувствами, которые он так умело избегал все эти долгие годы, неустанно оправдывая их всем, чем ни попадя. От ответа Иваидзуми спасает только неожиданная трель дверного звонка, и он, не раздумывая слишком долго, несётся в прихожую. Ойкава летит за ним, видимо, осознав всё гораздо раньше. Дверь распахивается слишком резко, лицо незнакомого парня не сразу занимает положенное место в голове, но, как только пара фотографий, отложенных Тоору на край стола, всплывают в памяти, паззл складывается второй раз за вечер.***
Иваидзуми не считает себя жестокими человеком. Да, он может говорить грубо, частенько ругается матом и любит смотреть чернуху, с кровью и кишками на весь экран. Да, он занимался боксом и, да, он частенько даёт подзатыльники Ойкаве, чтобы привести того в чувства. Но он не жестокий. Тем не менее, когда кулак ноет от удара, а совершенно незнакомый человек валяется на полу подъезда, хватается за окровавленный нос и ноет от боли, Хаджими не чувствует вины. Более того, ему хочется ударить придурка ещё раз. Ему хочется отрезать тому уши, отбить почки, вырвать волосы клочьями. Хочется выгнуть колени в обратные стороны, вынуть ногти щипцами по одному, с корнем, и распороть брюхо. Хочется вытащить кишки наружу, намотать их на свой кулак и запихнуть обратно через задницу. Хочется, чтобы этот гадёныш смотрел на всё это, а потом выколоть глаза, насадить на цепочки и проткнуть соски, чтобы эти украшения висели на нём, как самый жуткий пирсинг на свете. Иваидзуми хочется, чтобы этот подонок ощутил боль Ойкавы в десятикратном размере и чтобы он больше никогда не приближался к его другу. Но вместо этого бывший парень Тоору (и вскоре, очевидно, труп) только усмехается. Он утирает кровь с губ, нос его неестественно сильно выгнут вправо и вообще сейчас больше походит на кровавое месиво, но парень смеётся, одновременно кашляя: — Кто бы сомневался, что ты будешь здесь… — Слышишь ты, ублюдок, — Иваидзуми буквально за секунду подлетает к незнакомцу, хватает его за волосы и припечатывает к стенке. Чужие глаза стеклянные, покрытые тонкой коркой дымки, а глаза, залитые кровью из носа, растянуты в дьявольской улыбке, что бесит Хаджиме ещё больше. — Я тебя прикончу, если ещё раз увижу здесь. — Ива-чан, не надо… — тихий голосок из-за двери теряется в потоке злости и ненависти двух мужчин. — Так ты встречаешь незнакомцев? Немудрено, что у тебя так мало друзей… — Ты получил то, что заслужил! — Иваидзуми с яростью ударяет чужую голову о стену, заставляя незнакомца ненадолго потерять самодовольную ухмылку. — Грубо… — парень на полу хмурится, пытаясь потереть затылок, но вновь получает удар о стену. — И что ты собираешься делать? Повторить со мной всё, что я делал с Тоору? — Кэтсу, я прошу тебя, прекратите… — Именно, — Хаджиме даже почти не злится из-за того, что эти двое зовут друг друга по имени. Почти. — Что, даже трахнешь меня? Этого ему точно не стоило говорить. — Ну что за бред! — Ойкава почти пищит. — Конечно, — Иваидзуми склоняется над ухом парня так, чтобы стоящий сзади Тоору не мог его слышать, — с помощью дрели. Превращу твоё очко в кровавый фарш, а потом приготовлю котлеты и скормлю твоей жирной мамаше, — Хаджиме брезгливо откидывает чужую голову в стену, отходит, разводя руки в стороны, и дальше говорит уже громко: — Хочу посмотреть, из пизды какой шалавы вылез такой мудак! — Ива-чан, хватит… — шепот разносится над ухом, и впервые за последние несколько минут Иваидзуми может его слышать. — Зайди в квартиру, Ойкава, я сам здесь разберусь. — Нет уж, пусть Тоору останется, — парень выглядит всё так же уверенно, и тем не менее, с грязного пола подъезда не встаёт. Только кровь с подбородка неустанно вытирает. — В конце концов, это ведь ему принимать решение. — Не разговаривай с ним! — Иваидзуми делает несколько уверенных шагов вперёд, преграждая путь полуживого парня к его другу. Все в этот момент уверены, что Хаджиме собирается вновь ударить незнакомца. Даже сам он не знает, почему этого так и не сделал. — Даже не смотри в его сторону! Забирай свои вещи и проваливай отсюда навсегда! Если я узнаю, что ты хотя бы думал об Ойкаве во время дрочки, я найду тебя и отрежу твой маленький член, ты понял меня, ублюдок?! — Прости, Иваидзуми-сан, но я не думаю, что ты имеешь право решать здесь. В конце концов, тебя это никак не касается, — голос, такой размеренный и спокойный, холодный и отстранённый, будто бы даже не страдающий от невыносимой боли и легкого сотрясения. Ему будто бы вообще всё равно, что, если он ещё хоть разок посмеётся, то может и впрямь оказаться в могиле. Хаджиме возмущен, взбешён, растерян. Не столько от слов незнакомца, сколько от его реакции на всё происходящее. Точно ублюдок, и Иваидзуми хочет сравнять его с землёй, но прежде, чем он успевает что-либо ответить (а ему есть что сказать), парень перебивает его: — Давай, Тоору, скажи нам, что ты решил. Я или он? Иваидзуми застывает. Знаете, как бывает в фильмах? Будто бы всё останавливается, замедляется: пылинки в воздухе медленно падают на землю, а ты можешь наблюдать за этим так, будто сам управляешь временем. Рядом люди идут медленно, можно кофе у них отпить, пирожное откусить, музыку в плейлисте перелистнуть. Ветер не дует, солнце не греет, свет не светит, но и тьма не наступает. Всё застывает, и только твой мозг соображает так же быстро, как прежде. Вот с Хаджиме сейчас всё в точности да наоборот. Он один – застывает, замедляется, чахнет, замирает. А всё вокруг до ужаса быстрое, непривычно и неестественно нормальное. Ойкава бегает глазами слишком быстро, что-то бубнит так, что услышать невозможно. Ветер дрёт кожу, солнце обжигает, света слишком много, голова раскалывается от этих вспышек, но и тьма одновременно наступает с обеих сторон, будто бы давит. А перед глазами только одно – самодовольная улыбка незнакомца, которую впервые за весь разговор не хочется стереть, потому что Иваидзуми сомневается, что у него вообще получится. — О чем он говорит? — Хаджиме пытается поднять глаза на друга, но Тоору нет – головой он где-то в другом месте, глаза пустые, застланные солёной водой, и парень неустанно трёт их, чтобы убрать ненужные чувства с лица. Не выходит, но прямо сейчас эмоции и боль связующего, впервые в жизни, совсем не заботят бывшего аса. — Какого черта он несёт, Ойкава?! Он заставляет тебя выбирать?! Что за хуйня?! — Иваидзуми хватает друга за грудки, не зная, чего он хочет больше – ударить Тоору или самому зареветь. — Хватит реветь, отвечай! Возьми же ты себя в руки уже наконец и ответь за свои действия! Что здесь, блять, происходит?! — Именно это и происходит, Иваидзуми-сан. Я предложил Ойкаве выбрать между тобой и мной. Хаджиме, может, и разозлился бы, может, разъяснил бы этому выскочке, что к чему и почему Тоору никогда не выберет его, вместо Иваидзуми, только в голове невольно возникает сообщение Ойкавы. Может, тот чувствует себя «не хорошо» не только сегодня. Кто знает, сколько времени прошло бы до этого самого загадочного «в следующий раз». Когда бы он пришёл и пришёл бы вообще? Увиделись ли бы они ещё раз, если бы Иваидзуми не заявился на порог Тоору? Когда Хаджиме шёл сюда, он даже предположить не мог, что это может быть конец. Разве смог бы он когда-нибудь принести Ойкаве его вонючую лапшу в последний раз? Сможет ли он жить, зная, что эта дорама так и не будет досмотрена? Осмелится ли вообще прийти в их кафе, зная, что это последний раз, когда они вместе будут обедать? Сможет ли Иваидзуми жить без Ойкавы? Будет ли его грудь способна вдохнуть кислород внутрь, если Тоору не будет рядом? Это всё походит на плохой сон. Хаджиме даже не замечает, как выпускает чужую футболку из рук и делает несколько испуганных шагов назад. Это всё неправильно, так неправильно. Неправильно, что Иваидзуми боится, что поджилки дрожат, руки немеют, голова кружится и что рядом оказывается только стена, чтобы не дать ему упасть. Кажется, раньше там был Ойкава. Кажется, он прежде всегда ловил его, обнимал, нагло нарушал границы. Кажется… сейчас Хаджиме не уверен, что это и впрямь было так, а ведь раньше единственное, в чем он всегда был уверен – это Ойкава. — Ива-чан, ты в порядке? Тоору тянет к нему руки, и впервые в жизни Иваидзуми так плохо, что он даже попасть по ним не может. Только отчаянно промахивается, тут же хватается за голову, пытаясь не скатиться вниз по стенке от неожиданно одолевшего его страха. — Отвали, Дерьмокава. — Неужели ты не знал, Ива-чан? Тоору не сказал тебе? — Эй, только я называю так Ива-чана! Незнакомец не слышит Ойкаву. Продолжает, нагло и зло, и Хаджиме буквально чувствует, что этот парень знает что-то, чего не знает он сам. И дело вовсе не в выборе между лучшим другом и своей второй половинкой, а чем-то другом. В чем-то, что гораздо, гораздо хуже, хотя куда уж хуже? — Разве не очевидно, что после произошедшего, этот вопрос так или иначе встал бы? — Кэтсу, не надо, я же уже дал тебе ответ… — После какого произошедшего?! О чем ты говоришь, ублюдок?! — Ты что, и впрямь не знаешь? — Мужчина на полу смеётся, Ойкава смотрит на него умоляюще, Иваидзуми злится. Слишком много разных эмоций, слишком много людей, которые что-то скрывают от Хаджиме на один квадратный метр. — Нехорошо, Тоору! Как ты можешь врать лучшему другу? — Кэтсу, хватит! Прекрати, прошу тебя! — На глаза парня снова наворачиваются слёзы, но Иваидзуми не спешит его успокоить. Он хочет знать правду. — Или как там ты его называл? Старший брат, не так ли? — Я же уже дал тебе ответ! Ива-чан! Я выбираю Ива-чана! — Ойкава буквально падает на колени, плачет навзрыд, от бессилия или боли, кто знает. Хаджиме никогда не было так больно, но и друга своего он видел в таком состоянии только пару раз в своей жизни, и последний был очень давно. Кажется, он уже и не помнит, что делать, а потому стоит поодаль, стараясь не упасть. — Вот именно, Тоору. Принял решение – будь добр, отвечай за него. Парень злобно усмехается, и Хаджиме становится по-настоящему страшно. Этот человек получает от происходящего столько удовольствия. Может, и не стоило узнавать правду, если она приносит этому шизику столько радости? Слишком поздно. Кэтсу кое-как встаёт с пола, подходит к Ойкаве, но предусмотрительно не прикасается к парню – Иваидзуми всё ещё на стороже. А потому парень лишь усмехается и спокойно говорит: — Ну что, ты скажешь ему или я? — Что скажет? Как бы Хаджиме прямо сейчас хотел, чтобы всё происходящее закончилось в эту же блядскую секунду. Чтобы фингал под скулой Ойкавы оказался самым страшным из всего произошедшего. Как бы он хотел, чтобы Тоору не находил приключения на пятую точку с такой точностью и ловкостью. — Как он получил фингал, — Кэтсу улыбается Хаджиме самой своей ослепительной улыбкой, в которую аса тянет плюнуть. — Ну же, скажи, Тоору, как ты получил фингал. Будь честен хотя бы сам с собой. — Я сказал Ива-чан… — звучит разбито и тихо, но Иваидзуми не понимает, в чем проблема. Он тупит взгляд, пока Ойкава не поднимает на него глаза и вдруг цокает. — Когда мы занимались сексом. Кэтсу брал меня сзади, и я произнёс твоё имя.***
Они сидят на кухне. Молчат. Только тиканье часов нарушает вечернюю тишину. Иногда в комнату врывается холодный ветер, иногда машины за окном шумят, иногда соседи за стеной мирно перешёптываются. Даже Тейлор сегодня молчит. Может, из уважения к чужой боли, а, может, на себе ощущая всю неловкость ситуации. Ойкава сидит по одну сторону стола, прикладывая к синему пятну на лице замороженную курицу, Иваидзуми по другую сторону делает чай. Он не знает, о чем думает друг, даже предположить не может, но по одной только недовольно выставленной вперёд губе может сказать – Тоору чем-то не доволен. Не то, чтобы догадаться сложно, что именно не так, но ведь сегодня вечером столько всего, чем можно быть недовольным. Часа не хватит, чтобы всё перечислить. Поэтому Хаджиме делает то, что привык – он пытается отвлечь Ойкаву. — Ты же понимаешь, что он не прав? — Угу, — звучит не убедительно, но лучше, чем молчание. — Что бы ты ни сделал, он не имел права поднимать на тебя руку. — Угу. — Хорошо. — Угу. Хаджиме тяжело вздыхает, облокачиваясь на столешницу. Ему хотелось бы взять перерыв. Ему нужно было взять перерыв, но он не мог. Он нужен Ойкаве гораздо больше. Он должен показать, что всё нормально, что ничего не изменилось. — Тогда мы можем идти смотреть, если ты готов. Только достань лапшу из микроволновки. — Как ты можешь быть таким спокойным?! Иваидзуми тяжело вздыхает. Неужели они всё же собираются обсуждать это?! Не то, чтобы бежать от проблем – лучший выход из ситуации, но, скажем так, это то, что Хаджиме привык делать. — Тебя это не устраивает? — Ещё бы! — Почему? Может, проблема в тебе, а не во мне, если подобное напрягает тебя? — Не заговаривай мне зубы, Ива-чан! — Убирает курицу от лица, но тут же морщится (от боли или того факта, что теперь эмоции на лице гораздо более явные) и возвращает кусок обратно на место. Остальное он бубнит себе под нос. — Это ненормально. — Что именно? То, что ты сделал, или то, как я реагирую? Или, может быть, тот факт, что я только что избил твоего бывшего и завтра мне скорее всего придёт повестка из суда, потому что свидетелей хоть отбавляй? — На что Ива-чан намекает? — На то, что весь этот вечер ненормальный, Ойкава. Реагировать на него нормально – единственный выход из ситуации. Ойкава громко фыркает в ответ, намерено отворачиваясь от пытливого взгляда друга. — Я с этим не согласен. Иваидзуми тяжело вздыхает, понимая, к чему всё идёт. Ему приходится сесть за стол, напротив друга, пока чай медленно остывает в кружках. Видимо, ни кино, ни приятного вечера из этой нелепости сегодня не получится. А всё потому, что противный, назойливый, вредный Дуракава настаивает на разговоре о том, что не стоило бы обсуждать. Хаджиме понимает свои чувства. Он понял их ещё в тот момент, когда врезал другому мужчине по лицу. Возможно, он понял их ещё раньше, но в тот момент не готов был признать, что испытывает что-то к своему лучшему другу. Так что сегодня произошло не более, чем простое признание проблемы, которая появилась очень давно. Когда именно? Кто знает. Может, ещё в средней школе, когда ему приходилось выбивать всю дурь из этого мальчишки. Может, в старшей, когда неизбежное расставание приближалось, преодолевая километры за раз. А, может, чувства эти стали очевидны, когда заявление Ойкавы о своей ориентации зажгло уголёк надежды в чужой прогнившей, злобной душонке. У Хаджиме было столько лет, чтобы решить эту проблему, но вот они здесь, сидят на кухне, допустив то, чему нельзя было случаться. — Хорошо, как же ты хочешь, чтобы я реагировал? — Не знаю! — Огрызается он. — Кричал, ломал что-то, может, запустил в меня горячей лапшой! Всё, что угодно. Ушёл бы, хлопнув дверью, и то было бы лучше! — Почему же ты хочешь, чтобы я так реагировал? — Хаджиме спокоен, хотя в его душе поднимается паника. Она накатывает, как огромная волна на серфингиста, не готового к таким настроениям природы. — Потому что это неуважение к моим чувствам, Ива-чан! Я признался тебе в любви, а ты не сделал ничего, будто бы мои чувства не значат ничего! — Нет, Ойкава. — Что «нет», Ива-чан?! Что «нет»?! — Ты не признавался мне в любви. Ты лишь сказал, что по глупости произнёс моё имя во время секса. Это не любовь. Иваидзуми знает, что это лишь жалкая отговорка, но его оправдывает то, что он правда в это верит. Ойкава совершал много глупостей, которые в том числе касались секса, поэтому он должен быть уверен, что его чувства к Тоору по меньше мере взаимны не только тогда, когда дело доходит до секса. Ойкава замирает, глаза его расширяются, будто бы он не совсем понял слова, произнесённые Хаджиме, а потом расплывается на стуле, как лужа. — Ива-чан должен быть совсем дураком, чтобы и впрямь так думать! — Тоору удивительно удаётся лавировать между состоянием полного разочарования и дикой злости, с которой он сейчас кричит на Иваидзуми. — Я был влюблён в тебя со средней школы! Я ходил за тобой, как приклеенный, отваживал всех ухажеров, открывался только тебе и только тебя слушался! Да блин, я даже выбрал этого чувака, потому что он был больше всех похож на тебя! Да, у него нет твоей карамельной кожи и глаза не цвета растаявшего летом шоколада, волосы не лезут во все стороны и цвет их не похож на кору того дерева, где мы в детстве написали наши имена, но он похож на тебя! Ростом, походкой, формой лица и стрижкой! Я не дурак, я знаю, что он не Ива-чан, но спустя годы мне уже было всё равно, потому что человек, которого я люблю, совершенно не обращает на меня внимания! — Ойкава, нет. — Ну вот опять ты за своё, Ива-чан! — Я не хочу, чтобы это было так, Тоору. Не хочу, чтобы ты узнал, как сильно я тебя люблю, только из-за какого-то придурка, который посмел поднять на тебя руку. Они сидят в полной тишине очень долго. Иваидзуми готов поклясться, что это длится целую вечность, пока Ойкава не преодолевает расстояние между ними за считанные доли секунды и не накрывает чужие сухие губы своими. Чужие губы тоже сухие, но какие-то очень мягкие, ощущаются на губах, как лепестки сакуры весной, а на вкус чужой рот похож на смесь шампанского с мятой – зависимость Тоору от жвачки даёт о себе знать спустя годы. Прикосновение это особенное, потому что впервые Хаджиме отчетливо ощущает всё то, что царило в душе Ойкавы все эти годы. Да и в своей собственной, надо признать. Ойкава отрывается от чужих губ всего на секунду. Тяжело дышит, волосы растрепаны, и Хаджиме готов поклясться, что никогда не видел ничего более привлекательного. — Можно же? — Нужно. Они нависают над столом, тянутся друг к другу, как только детёныш может тянуться к своей матери. Не могут оторваться, наслаждаются друг другом, будто в первый и последний раз бог даёт им эту возможность – возможность быть вместе в самые ужасные и самые лучшие моменты. Прерываются всего на несколько секунд, чтобы Иваидзуми мог донести Ойкаву до кровати на своих руках, и в этот момент волейболист цепляется за него, как за последнюю надежду, крепко и немного болезненно, всеми своими силами, всем своим естеством. Тоору падает на кровать и волосы его разлетаются по подушке, как первый снег так правильно падает на землю. Хаджиме нависает над ним, как крыша, защищающая от дождя. Целует нежно, чувственно, без капли страсти. В их прикосновениях одни эмоции, ни капли разума или его остатков. Руки гуляют по чужому телу, чужое тело покорно выгибается навстречу, и они трогают, гладят, нежно целуют каждый сантиметр, не оставляя следов, но воспоминания, которые теперь невозможно будет выкинуть из головы. Иваидзуми начинает с уголков губ. Он целует нос, лоб, щеки, особое внимание уделяя противному пятну на чужой коже. К нему он прикасается со всей нежностью и любовью, как мать в детстве, целует ушиб, чтобы тот поскорее прошёл от волшебной слюны и той силы любви, что засела в нём так прочно. Пальцы перебирают чужие локоны, пока губы двигаются ниже – на челюсть и шею, где Хаджиме уже позволяет себе задержать и под чужие стоны оставить несколько сине-красных поцелуев. Ойкава шепчет «Ива-чан» прямо на ухо, пока его руки гуляют под чужой футболкой. Ему невероятно быстро удаётся стянуть одежду с чужого торса, и холодный ветерок из чужого прекрасного носа обдаёт кожу своей горечью. Ледяные руки гладят торс, проходятся по кубикам пресса, гладят грудь и будто бы нечаянно задевают соски, покуда игривое колено прижимается к выпуклости на джинсах Хаджиме. Тело Тоору оказывается на удивление ловким и гибким, играясь сразу со всему эрогенными зонами Иваидзуми, как с детскими простыми игрушками. Он уверенно и каждый раз неизменно правильно вставляет фигурки в дырочки в деревяшке, вырезанные прямо для них. Хаджиме знает, что эрогенная зона Ойкавы – это его руки, поэтому от шеи сразу опускается на руки: целует сначала плечи, облизывает бицепсы, прикусывает запястья и особенно нежно обходится с ладонями. В эти секунды Тоору полностью теряет контроль над ситуацией, и его колено опускается вниз. Он извивается, как виноградный плющ (пахнет, кстати, так же), закрывает, закатывая, глаза, прикусывает губу чуть ли не до крови и обнимает Иваидзуми ногами, соединяя два конца друг с другом через одежду. — Ива-чан, быстрее… — шепчет он, и Хаджиме спешит избавить кого-то, кто стал уже гораздо больше, чем просто другом, от футболки, после чего тут же припадает губами к чужим соскам, разбухшим и возбуждённым. Ойкава немедленно выгибается в спине, и бывший нападающий спешит проникнуть руками под неё. Новая эрогенная зона вызывает ещё больше стонов и криков, так нагло игнорирующих любых соседей этой ночью. Иваидзуми отлично знает важные зоны друга, потому что как-то они провели целый час в кафе, под рассказы Тоору о своих «особенных местах». Только сейчас Хаджиме понимает, что это, возможно, была ставка на будущее. Дуракава никогда не сомневался, что даже самые возмутительные истории Иваидзуми запоминает. Руки Ойкавы первыми снимают тугой ремень с рабочих брюк и отбрасывают куда-то в сторону. После чего проникают в чужие трусы и надавливают на мокрую от желания головку. Иваидзуми в ответ рычит от возбуждения и, забывшись, прикусывает чужой сосок, на что Тоору недовольно шипит, цепляясь когтями другой руки за плечо бывшего нападающего. — Прости, прости, я не хотел! — Хаджиме тут же поднимается и нежно целует чужие губы. Пальцы медленно разжимаются, плечо вновь свободно и может двигаться, от чего Хаджиме испытывает облегчение. Он нежно поглаживает грудь возлюбленного, старательно избегая ушибленное место, и только, когда Ойкава вновь начинает мурлыкать под ним от удовольствия, позволяет себе прикоснуться к набухшим соскам. Крутит их, вертит, поглаживает, а языком исследует чужой рот на предмет клада, очевидно, потому что его старание невозможно объяснить ничем другим. — Ива-чан, поспеши, — произносится прямо в губы, не прерывая поцелуя. Иваидзуми быстро стягивает всю оставшуюся одежду сначала с себя, а потом с партнёра, и они оба остаются полностью нагими. Хаджиме не первый раз видит Ойкаву таким, но только сейчас щеки возлюбленного горят от возбуждения, глаза чуть-чуть мокрые от удовольствия, а на подбородке покоится длинная слюнка – смесь Ойкавы и Иваидзуми. Это возбуждает, и в тот же момент хочется оставить на другом мужчине кучу меток, чтобы каждый понял, кому принадлежит это тело, но он не станет этого делать, потому что не представляется возможным испортить что-то настолько идеальное, как тело Тоору, этими уродливыми метками. Потому что Хаджиме знает, кому Ойкава принадлежал все эти долгие годы, и сейчас это никак невозможно изменить, к счастью. Кровать похожа на поле битвы и до сих пор пахнет другим мужчиной, но Иваидзуми намерен сегодня исправить это раз и навсегда. Она пропахнет им, его запахом шампуня, пота, стирального порошка, его лапшой и духами, его запахом свежего мыла, мяты и цитрусов. Она пропахнет Хаджиме, станет его убежищем и домом, даже если говорить так слишком рано, он уверен, что это не станет ошибкой. Ойкава достаёт из тумбочки новый тюбик смазки, будто бы знает, что Иваидзуми не стал бы пользоваться ничем, что использовал другой мужчина, и вновь падает на подушки, приклеиваясь взглядом к серьёзному лицу Хаджиме. Тот смазывает пальцы и прежде, чем войти, аккуратно поглаживает соблазнительное колечко. Когда он входит, Тоору чуть-чуть вздрагивает, но достаточно быстро начинает просить большего, насаживаясь на пальцы уже полностью самостоятельно. Иваидзуми приходится ввести целых три пальца прежде, чем он будет уверен, что не причинит боль возлюбленному своим половым органом, который по-прежнему кажется слишком большим для чужого прохода. Он надевает презерватив слишком быстро для человека, который не делал это уже очень давно, и тут же приставляет головку к чужому колечку. Если честно, держаться уже просто нет сил, но Хаджиме просто не может причинить боль Ойкаве, что бы тот ни говорил. — Ты уверен? — Ты серьёзно спрашиваешь об этом сейчас, Ива-чан? Тоору нагло усмехается, и Иваидзуми входит, в назидание другу. Делает он это всё же очень аккуратно, и протяжный стон Ойкавы разносится по всей квартире эхом. Он не извивается, не садится глубже, не кричит о большем, только цепляется ногтями за чужие руки, уверенно держащие чужие бёдра. Хаджиме не спешит – ему некуда, наслаждение только началось. А потому он поднимает колено связующего и нежно целует его, не удержавшись от маленького следа на внутренней части. Ойкава стонет. Когда Хаджиме начинает двигаться, Тоору тоже стонет, откидывая голову назад, как в самых пошлых мангах, что Иваидзуми довелось прочесть. Он мурлычет на грани с криком, скулит и извивается, будто бы в нём собралось сразу три животных, а бывший нападающий не может успокоиться, не может не смотреть на это, даже при том, что щеки очень быстро наливаются краской. Хаджиме, может, и хотел бы притормозить, но у него просто не получается. Ойкава несравненно узкий, горячий, затягивающий в себя, будто бы олицетворение горячего источника. В нём всё прекрасно: разбросанные по подушке волосы, капельки пота на лбу, закатанные вверх глаза, красные, разгоряченные щеки, тонкие, покусанные губы, лебединая шея, вся в засосах, выступающая ключица, сильные руки, тонкая талия с кубиками пресса на ней, пах и член, который Иваидзуми начинает надрачивать, лишь бы принести ещё больше блаженства партнёру и довести того до пика блаженства. Лишь боль была не так сильно заметна. Со временем бывший нападающий начинает толкаться в Тоору так быстро и сильно, что последний окончательно забывает про соседей и то, сколько сейчас времени. Крики такие сильные, что им, несомненно, придётся встречать полицию через какое-то время, потому что стуки в стену слышны уже сейчас. Но сейчас им обоим слишком всё равно, потому что ещё чуть-чуть и оба они уйдут в Нирвану и никогда больше из неё не вернутся. Они почти достигают Рая в объятиях друг друга. Ойкава кончает первым, заливая спермой всё вокруг, начиная с кровати и заканчивая телами их обоих. Иваидзуми делает это, спустя погодя, изливается прямо внутрь и тут же падает на возлюбленного, придавливая его своим весом. Он пока что не готов выйти из Тоору, потому что это кажется до ужаса неправильным, а нахождение внутри него – смыслом его жизни. Только спустя какое-то время Ойкава оказывается в объятиях Хаджиме, полностью зарытый в грязное одеяло. Уже давно за полночь, он клюёт носом, но никак не может позволить себе провалиться в сон в чужих руках. Иваидзуми гладит возлюбленного по голове, зарывается носом в копну русых волос, перебирает их кожей, пересчитывает и постоянно целует макушку. Он гладит большими, мозолистыми пальцами чужую, такую нежную кожу, сжимает каждый раз всё сильнее и продолжает неустанно восхищаться тем, как счастлив он рядом с этим человеком. — Тебе нужно поспать перед завтрашней тренировкой, — шепот раздаётся где-то в копне чужих волос. — Не хочу… — канючит, словно маленький ребёнок, ещё сильнее переплетая их ноги. — Но ты ведь уже засыпаешь, — поцелуй в висок кажется оглушительным в кромешной тишине ночи. — Я боюсь засыпать… боюсь, что завтра это всё исчезнет. — Я никуда не денусь, Ойкава. Не теперь.
