Любит?

      Глубокой ночью, в одиноком такси по пустынным московским улицам Олег Волков возвращается домой. Туда, где его ждут и любят.       Ждут двое, а любит один.       С каких пор его стала так волновать арифметика отношений? Сколько они уже живут в таком треугольнике? Кажется, около двух лет.       Да, им было по девятнадцать, Олег проходил срочную, а Серёжа учился на втором курсе, когда вдруг вскрылось, что Разумовский всю жизнь одержим демоном. По уши влюблённым в него демоном. Хтонью. С тех пор они вместе: Серёжа, Олег и Птица, единые душой и телом, делят жизнь, кров и постель.       В девятнадцать, когда ты приезжаешь на пару дней в отпуск, это похоже на приключение, на ожившую фантазию! У вас был когда-нибудь секс втроём? А секс с близняшками? Возбуждает, правда? А вот для Олега такая фантазия — ежедневная реальность. Добавьте к этому, что Серёжа это его первая и, до недавнего времени, единственная любовь. Идиллия ведь, правда?       Если подумать — так и есть. Олег реально счастливчик. Дослужил, ушёл на контракт, добился временного перевода в Москву, пока Серёжа доучивается. Квартирку в Питере сдали, на вырученные деньги и Олегову зарплату, сняли в Москве небольшую двушку.       Серый начал было упираться: Волков на службе пропадает целыми днями, там же и квартироваться можно, а он и дальше в общаге перекантуется, лучше уж отложить на будущее. Но Олег был непреклонен: на носу выпускной курс, разработками Серёжиной соцсети заинтересовались потенциальные инвесторы, работы непочатый край, так что Разум пашет, не поднимая головы, в режиме 24/7, — нет, юному гению нужны адекватные условия труда и качественный отдых! А ещё так они смогут быть вместе. Все втроём. Олегу будет куда возвращаться со службы, а Птица сможет проводить в материальной форме столько времени, сколько ему захочется, а не только те минуты, когда его не видят соседи по комнате. А способ заработать на будущее Волков найдёт.       Жильё Олег подобрал сам, адресок подкинул кто-то из сослуживцев. Ремонт, конечно, не самый свежий, зато до метро не так далеко, вполне пристойная кухня и в спальне на удивление хорошая звукоизоляция. Это, конечно, навело парней на определённые мысли на счёт возможного специфического прошлого этого уютного гнёздышка, но Разумовский только посмеялся, что и по назначению они данное помещение тоже непременно будут использовать. Олег тогда только отмахнулся со смехом: теперь хоть под утро возвращайся, хоть ночью по тревоге вскакивай, хоть в семь утра в воскресенье готовь идеальный завтрак под руководством Гордона Рамзи — нежный сон любимого ничто не потревожит.       Серый потом ещё долго бегал радостный по квартире, проверяя где лучше ловит сеть, где не фонят какие-то там волны (или что-то такое, Волков не понял, да и вникать не захотел), прикидывая куда поставить сервер, где расположить остальные железки. Олег лишь молча наблюдал за ним и улыбался.       Непривычно тихий, и совсем человеческий в тот день, Птица (старые узкие Серёгины джинсы, тонкий, широковатый в талии зелёный свитер, никаких тебе перьев, крыльев), открыв рот, осторожно осматривался, заворожено хлопал своими невозможно-медовыми глазами, наконец, бесшумно подошёл к Волкову, ткнулся ему лбом в ключицу, вздохнул и замер. Так и стоял долго, не проронив ни слова. Благодарил. Кажется, именно тогда в Олеге что-то впервые по-настоящему надломилось: стоя посреди комнаты в их будущем (хоть и временном, но, всё же) доме, осторожно поглаживая Птицу по рыжему затылку, он явственно ощутил, что это его семья. Не только он и Серёжа, как это было всегда, но и Птица. Не просто похожий на его любимого человека парень, не партнёр по сексу, не союзник, в деле сохранения эмоциональной стабильности Разумовского, а что-то настоящее, родное, дорогое до безумия.       Так вот и зажили втроём, странной семейкой из двух парней и одного демона. Сначала Олег с Птицей какое-то время в быту притирались друг к другу, в основном на почве общего дела — заботы о Разумовском, но привыкли довольно быстро, тем более что, признавая за Волковым своеобразный статус хозяина территории, в хозяйственных мелочах Птица довольно часто уступал. Конечно, только если это напрямую не затрагивало интересы Серёжи: за него демон был готов биться с кем угодно.       Нет, ревности не было, с ней разобрались ещё во времена Олеговой срочки, когда только начали выстраивать их любовный треугольник. Так что если Олег с Серёжей хотели побыть наедине, то Птица деликатно испарялся. Впрочем, и Олег порой не вовремя заглядывал в спальню, понимал, что он тут явно лишний и с сожалением закрывал дверь. Не потому что ему было больно видеть любимого в объятиях другого (можно сказать, Волков сам «благословил» их связь), и даже не потому, что хотелось присоединиться (уж в этом ему отказа не было ни разу), просто творившееся в такие моменты меж двойниками единение было настолько одуряюще — прекрасно, что хотелось задержаться и понаблюдать, затаив дыхание, но Олег каждый раз перебарывал себя: есть минуты, предназначенные только для двоих. И за это Птица тоже был ему благодарен.       Забота о Серёже, кажется, являлась для пернатого смыслом всей жизни. Возможно, это было просто свойственно природе демонов, но Олег видел в этом любовь, так же, как видел её в глазах хтони, когда тот смотрел на Разумовского. Порой Волкову даже казалось, что его самого Птица просто терпит, смирившись с неизбежностью выбора любимого, но, когда в один из дней в дверях дома на него налетел не привычный двойной рыжий вихрь, а на шее повис один лишь Птица (Серёжа тогда вышел ненадолго), Олег понял, что тот ему действительно искренне рад.       Птица вообще первое время поражал Волкова своей способностью радоваться мелочам. Он звонко смеялся, когда возился в постели с Серёжей, устраивая с ним шуточные баталии подушками. Приходил в восторг от пышной молочной пенки на утреннем кофе, и тоном капризной королевы требовал посыпать сверху корицей и ванилью. С горящими глазами лез под руку к Олегу, когда тот готовил, таскал кусочки, просил научить и его. С детским восторгом, словно чудо, встречал каждую принесённую именно для него яркую блестящую карамельку.       И меж тем, у Птицы был абсолютно взрослый, необычайно понимающий взгляд. А ещё внутренний стержень. Наверное, впервые чётко это Олег осознал, когда демон совершенно по-земному сверзился со старой табуретки.       К тому, что чересчур увлекающийся и постоянно залипающий в гаджетах Разумовский, по собственной же рассеянности, вечно ходит в заплатках пластыря, привыкли, кажется, уже все, но вот Птица, на его фоне, казался Олегу существом мало подвластным законам физики. Не то что бы он на полном серьёзе считал хтонь неуязвимым, скорее просто даже не задумывался, что пернатый вообще может покалечиться, и вот он сидит на полу на кухне в луже собственной крови. Полез зачем-то на самую верхнюю полку и не удержался, грохнулся с табурета, попутно распоров торчащим гвоздём ногу пониже колена. Бледный как полотно, с закушенной губой, зажимает рану окровавленными пальцами, смотрит на Олега снизу-вверх почти умоляюще, шепчет:       — Здесь было не взлететь! Только Серого не пускай сюда! И перекись принеси!       С тех пор, как однажды, Птица просидел три дня с заложенным носом, к его громкой фразе «хтони не болеют» добавилось тихое слово «нематериальные». В нынешней материальности демона сомневаться не приходилось. Для нематериального крови было слишком много.       Так Олег узнал три вещи про Птицу и одну про себя: оказывается, Птица умеет летать, Птица стойкий, Птица хрупкий, а Олег чертовски за него боится.       Рану промыли, обработали, перевязали, а хотелось зализать по-собачьи, зацеловать, забирая боль, носить на руках, пока не заживёт, навсегда запретить впредь надевать шорты и лазать на верхние полки.       Птица не пикнув перенёс все процедуры, но не дал отнести себя даже в постель, только успокаивающе поцеловал пытающегося настаивать Олега и попросил не волновать Серёжу.       Злосчастный табурет в тот же день лишился всех, хоть сколько-нибудь выступающих гвоздей, а уже через неделю, на ноге демона не осталось даже намёка на шрам, но перья на этом месте стали расти только месяц спустя.       А ещё Птица действительно пытался освоить основы кулинарии!       Крутился рядом, упрашивал научить, пояснял, что Олег часто бывает занят на службе, а Серёже нужно регулярно правильно и разнообразно питаться, потому что гениальные программисты на Дошираке качественно работать не могут.       Волков не спорил, правоту демона признавал и к работам по кухне привлекал охотно.       Когда очередное нехитрое задание получалось выполнить правильно, Птица приходил в непременный восторг, светился от счастья, лез целоваться довольный собой и учителем. Но если вдруг работа никак не давалась, мог не на шутку распсиховаться, скинуть всё со стола в порыве гнева, а затем самозабвенно выпускать пар, единственным известным ему действенным, но социально безопасным способом.       Работающий в комнате Разумовский, в такие моменты посмеивался и, перекрикивая удары стола о стену, комментировал, что он не знает, кто там из них кого сейчас жарит, но степень overcooked чувствуется даже здесь! За подобные комментарии Серому потом непременно мстили, причём сообща, с огоньком и до состояния полного изнеможения.       Олег много раз пытался вспомнить, когда же всё стало меняться? Всё происходило так естественно, так неспешно, что какой-то рубеж даже и не выделить. Один только момент постоянно всплывает в памяти.       Он тогда сильно задержался на службе, домой возвращался уже глубоко за полночь, рассчитывая застать двух мирно спящих рыжиков. Когда Олег не ночевал дома, Птица обязательно оставался в постели с Сергеем, не покидая материальный мир: так Разумовскому было спокойнее, и он спал без кошмаров. Вот и сейчас Волков думал тихонечко взглянуть на идеалистическую картину, да устроиться на диване, и каково же было его удивление, когда, открыв дверь в квартиру, он увидел перед собой сонного Птицу в трогательной терракотовой пижаме.       Тот облегчённо вздохнул, мягко обвил его шею невесомыми руками, посопел тихонько куда-то в углубление ключицы, и потащил на кухню кормить поздним ужином.       Накрывая на стол отчаянно зевал, но успел рассказать, что Серёжа очень волновался, и хотел лично дождаться возвращения Волкова, но Птица выпроводил его отдыхать, потому что у Разумовского завтра первой парой важная лабораторная. Сам же, при этом, упорно отказывался идти спать, пока Олег не поест, клевал носом, уверял, что демонам сон и вовсе не обязателен, да и вообще, при желании, он прекрасно выспится завтра на лекциях прямо в Сером! В итоге сел рядом, уютно подперев ладошкой щёку, да прямо так и уснул.       Олег будить не стал: поумилявшись, просто сгрёб на руки доверчиво прильнувшее к нему тёплое тело и отнёс в комнату.       Он засыпал на узком диване с беспечно сопящим у него на груди Птицей и обнимал его как самое своё драгоценное сокровище. Птицу отпускать не хотелось. Его хотелось оставить себе, прижать крепко-крепко, вплавиться телом в тело, касаться губами бьющейся у виска жилки, вдыхать запах волос, кожи, хотелось оберегать, баюкать, заботиться. Хотелось любить. Такого язвительного, ехидного, непоседливого, вспыльчивого. Такого нежного, откровенного, уязвимого, трогательного. Любить его такого всего. И это чувство разливалось внутри безбрежной щемящей нежностью. Бесконечно правильной и всепоглощающей. «Я люблю тебя, маленький!», — успел подумать Олег, прежде чем окончательно провалился в сон.       Осознание любви к Птице пришло сразу глубоким и целостным, без привычных метаний влюблённости с её надеждами, сомнениями и эйфорией. Это было такое же зрелое устоявшееся чувство, как и многолетняя любовь к Серёже. При этом любовь к Разумовскому никуда не ушла и не стала меньше. Она была всё такой же сильной, чистой, яркой, искренней. Просто она стала больше на целого Птицу. Олег не знал, как это объяснить. Он любил Сергея и Птицу по-разному, они затрагивали какие-то особые, каждый именно свои струны его души, каждый по-своему отзывались в его сердце и не могли заменить друг друга, только лишь дополнить, но при этом, оба эти чувства были для Волкова, абсолютно равнозначными.       Утром, пока Серёжа метался, разрываясь между попытками натянуть джинсы, съесть заготовленный с вечера завтрак и найти нужную тетрадь, разбуженный его сборами Олег притянул к себе всё ещё умильно-сонного Птицу и благодарно чмокнул в губы:       — Спасибо за ужин! Люблю тебя!       Вышло легко и естественно, словно он всю жизнь это говорил. Птица тогда польщено смутился, спрятав на миг своё залитое румянцем лицо где-то подмышкой у Волкова, а потом чмокнул в ответ и растворился, не произнеся ни слова.       Тогда это ещё не задело, но уже заставило прислушаться. Олег и не подозревал, как, оказывается, для него может быть важным получить подтверждение взаимности. Первый раз в его жизни, на своё «люблю» он не услышал в ответ даже банального «и я».       Впрочем, конечно, не сказать, чтобы у Волкова в этом плане был какой-то особо большой опыт: до этого он в любви только Серому признавался, но ведь они с Птицей уже около двух лет вместе, они спят друг с другом, должно же это что-то значить, в конце концов! Или нет? И ведь не подойдёшь, так прямо не спросишь: «Птица, а ты меня любишь?». Странный вопрос к своему… Любовнику? Любимому? Кому? Вообще-то за эти годы Олег от Птицы слов любви ни разу не слышал, да и, откровенно, не было изначально в формуле их триединых отношений такой величины. Принятие было, секс был, а любовь… Любви от Птицы тогда никто не требовал. Да и как требовать? Она или есть, или нет.       Вот Серёжу Птица любит, в этом Олег никогда не сомневался. Это было видно по той нежности и заботе, с которой он смотрел на Разумовского, по той самоотверженной преданности, с которой он был готов служить ему, по тому, как он его касался, брал или отдавался сам, — во всём этом была любовь. А главное, он говорил о ней. Не часто и не громко, но Волков слышал, как в особо нежные моменты с губ Птицы слетали слова «любимый», «люблю», а значит эти понятия не были демону чуждыми. Птица любил Серёжу до беспамятства, до самоотречения, дышал им, растворялся в нём, готов был убить за него, умереть за него, отдаться за него.       А Олег? Олег хотел верить во взаимность.       Когда в один из вечеров, Разумовский собирался на какую-то свою очередную компьютерную сходку, Волков неожиданно для себя поймал Птицу за руку и попросил остаться с ним. Ему почему-то казалось, что этот вечер может стать для них особенным. Птица тогда поначалу даже растерялся (потом Олег узнал — демон просто сомневался, что сможет долго удерживать материальную форму на таком расстоянии от носителя), но, заручившись поддержкой и одобрением Сергея, всё же согласился.       А вечер действительно был особенным, откровенным. Волков тогда про Птицу узнал и понял, наверное, не меньше, чем за все два года отношений.       Например, он узнал, что крылья в сексе не мешают, даже наоборот. А ещё, что они чувствительные, особенно у самых оснований, там, где нежный пух обозначает переход от кожи к перьям. Что имея возможность выбора абсолютно любой позиции, Птица способен сам лечь на спину, открыться беззащитно и полностью довериться. Что он может быть мягким, послушным, податливым, может плавиться в чужих руках. В тот вечер Олег узнаёт, что Птице нравится нежный секс. Трепетный, на уровне почти невесомых касаний, глубоких неспешных движений, робких поцелуев. Когда глаза в глаза, кожа к коже, сердце к сердцу. Что ему вообще нравится заниматься не сексом, а любовью. И Волков ему эту любовь охотно отдаёт. Всю, обнаруженную в себе любовь к нему. Рассказывает без слов о своих чувствах, считывает с послушного тела такие же безмолвные ответы. Он узнаёт, что демон может быть перед ним ещё более обнажённым, даже чем когда лежит без одежды и перьев: когда позволяет открывать в себе новые, даже ему неведомые ощущения и реакции. Что Птица умеет кончать тихо, почти неслышно, но настолько сладко и чувственно, что сорваться за ним можно даже не прикасаясь, а только наблюдая за эмоциями на невозможно прекрасном, в этот момент, лице. И такого чуда не достичь слиянием одних лишь тел, здесь нужно всю душу отдать, вывернуть наизнанку без остатка, как это Олег и сделал.       Он тогда, полностью опустошённый, запыхавшийся, смотрел в мокрые от слёз счастливые глаза хтони и верил в то, что видит в них желаемое, то, что так хотел услышать.       — Я люблю тебя, Птица!       Птица на это улыбается с такой убийственной нежностью, что сердце пропускает удар:       — Спасибо, родной!       Высшая степень выражения благодарности от демона, если подумать. Словами благодарит редко, родным, кого-то, кроме Серёжи, называет ещё реже — никогда. Выходит, по достоинству оценил старания. Молодец Волков, хорошо трахаешься. У тебя ещё остались вопросы? Ну не дурак же он, чтобы не понимать какого ответа от него ждали! Да, ценит. Да, привязан. Да, верит. Да, хочет. Очень хочет, до стона, до дрожи, но по-настоящему любит лишь одного. Сердцу ведь не прикажешь.       И всё равно до конца не верилось, упрямая надежда цеплялась за улыбку, за нежность в глазах, за ласки, за отзывчивость в постели. Каждый раз, когда Разумовский произносил «Люблю, Олеж!», сердце ёкало: не добавит ли Птица своё «и я тоже»? Да и сам Олег порой малодушничал, провоцировал, и к уже привычному «Люблю тебя, Серёжа!» с надеждой присоединялось «И тебя, Птичка!». Но демон на это только вздыхал и целовал в ответ как-то особенно глубоко и томно.       Всё окончательно разладилось, когда Волков получил приказ о направлении в служебную командировку на Ближний Восток.       Сначала даже обрадовался. Заплатить должны были хорошо, да и неплохо было бы сменить обстановку, сделать жёсткую перезагрузку мозгу, нервам, сердцу, да просто откатить себя на пару недель назад, когда он ещё был абсолютно счастлив с Серым и Птицей, наслаждался их близостью, и не пытался впихнуть в рамки человеческих чувств существо, которому, если верить книгам, даже привязанностей-то испытывать не положено.       Но беда пришла откуда не ждали: Серый новость воспринял в штыки! Никакие увещевания, что им нужны деньги, что это его работа, что это всего на неделю, что он, в конце концов, едет не воевать, а всего лишь сопровождать группу журналистов, разбивались об упрямое «Олежа, там стреляют, там людей убивают!». Разумовский протестовал, упрашивал, угрожал, нервничал, ссылался на сводки новостей и крайне нехорошее предчувствие, был готов съехать с квартиры, вернуться в общагу, жить под мостом, что угодно, лишь бы Олег не уезжал.       Птица, глядя на страдания любимого, лишь мрачнел, серел и замыкался в себе.       — Тоже не одобряешь? — как-то спросил его Олег, когда Серый в очередной раз окончил спор громким хлопком дверью.       По правде он ожидал что Птица тоже прочитает ему нотацию, если не на тему необдуманности поступка, то хоть за ревущего тайком в подушку Серёжу, но демон его удивил:       — Это только тебе решать, только твой выбор. Я приму любой.       А потом он успокаивал Серого, гладил по голове, целовал в заплаканные веки, баюкал, называл своим любимым птенчиком, обещал, что будет рядом, что всё будет хорошо, что Олег скоро вернётся.       — Ну чего ты хочешь? — спрашивал Птица Разумовского. — Что мне для тебя сделать? На цепь его посадить?       — А это возможно? Ты так сможешь?       И Птица улыбался ему тепло и грустно, словно древнее мудрое божество ребёнку:       — Всё возможно, родной. Но нет, не смогу. Пойми, если любишь, нельзя на цепь сажать!       Как же Олег был ему в тот момент благодарен! Благодарен за Серёжу, за себя, за это тонкое, высокое принятие и понимание. И как же он хотел выразить это, со всей нежностью, со всей своей неразделённой любовью!       Именно тогда Птица в первый раз сказал ему «нет».       Теперь, ко всему прочему, Волкова ещё и не хотели.       Олег улетал через два дня.       Такси уже ждало его внизу и оставалось лишь попрощаться. Разумовский трагично заламывал пальцы, брови, переживал сильно. Птица же, напротив, был спокоен почти до безразличия, и когда Волков поцеловал его на прощание, губы демона оказались непривычно жёсткими и холодными, как у покойника. В самый последний момент он всё же едва заметно ответил на поцелуй и тут же отстранился.       Не любит. Не ёкает сердце. И за страдания Серого наверняка на Олега обижен, отсюда и холодность такая, что ни в постель к себе не пускает, ни даже поцеловать на прощание не хочет. Все эти дни перед отъездом считай толком и не разговаривали друг с другом, словно Птица Волкова избегал, всё больше времени проводя с Серёжей, поддерживая и успокаивая его. А может оно и к лучшему? Так хоть за Разумовского можно будет не волноваться: Птица присмотрит, Птица утешит. У Птицы голова и сердце только лишь одним Серёжей заняты.       Серёжа отвечал на поцелуй чувственно, мягко, влажно, глотая текущие слёзы и комкая нервными пальцами военную форму. Олег тогда, чтобы как-то его подбодрить, снял с себя волчий клык и надел рыжику на шею со словами «сохрани его для меня». Эффект получился обратным: Серый разревелся ещё сильнее, кинулся на шею, принялся суетливо целовать, упрашивать остаться, не уезжать, не бросать их, цеплялся якорем за Волкова до тех пор, пока Птица не рванул его на себя и не вгрызся в рот поцелуем. Разумовский сначала попытался вырваться, дёрнулся пару раз в неожиданно сильных руках, но демон держал крепко, целовал настойчиво, и вот уже всхлипы сменились почти стонами, а напряжённые пальцы шкарябали футболку там, где должны быть крылья.       Олег наблюдал непонимающе и почти заворожено как Птица целует Серёжу с какой-то звериной страстью, кажется и правда до крови (Как же так, он же никогда с ним жестким не был! Он же и сам нежный!), тянется к его джинсам, уверенно выкручивает из петли болт, тянет вниз собачку молнии, запускает руку за пояс… Янтарный взгляд почти обжигает огнём: Птица смотрит жёстко, с яростью, ни на миг не разрывает поцелуя, не отнимает рук, но как бы говорит: «Чего ты ждёшь? Проваливай уже! Ну же!».       Олег тогда сбрасывает наваждение, хватает сумку и бежит вниз, к ожидающей его машине. Он надеется, Птица знает, что делает.       Серый, в итоге, оказался прав со своими предчувствиями: всё пошло через зад с самого первого дня, а недельная командировка, в итоге, растянулась почти на три недели ада и тоски по дому.       Сейчас в этом мирном такси, под тихо мурчащий шансон, совсем не хотелось вспоминать две недели подвалов, без связи, без возможности подать сигнал своим, без нормального сна; побег при очередной переброске, пустыню; не вернувшихся ребят, потерянного гражданского. Ещё меньше всего хотелось думать о том, что сам мог остаться там, на пыльной чужой улице, по иронии судьбы прошитый очередью из родного российского «калаша», если бы под ноги боевику не метнулась какая-то шальная ворона. Ариф потом, зашивая, по сути, легко отделавшийся бок, лишь цокал языком и приговаривал, что Волков везучий как шайтан и что Аллах его любит. А Олегу, откровенно говоря, было всё равно, любит ли его Аллах или ещё какой-то бог, он хотел, чтобы его любили его рыжики, он хотел домой.       На подмосковном военном аэродроме их встречал Вад. Всегда насмешливо-спокойный, с неизменной зубочисткой в зубах, он непривычно суетливо распихивал сходящих с трапа, хмуро вглядываясь в лица и выкрикивая: «Волков! Волков с вами?». Потом склабился в улыбке, трепал по плечу, довольно цедил сквозь зубы: «живой, сучара».       Уже загрузив всех своих в минивен, неожиданно проинструктировал:       — Сейчас едешь с нами до города, там берёшь такси и домой!       — А как же рапорт? — удивился Олег.       — Василич сказал в понедельник рапорт. А сейчас домой, Волков, домой! А то твой друг уже всю часть заебал!       — Мой? — не сразу понял Олег.       — Рыжий как чёрт, злой как собака, футболка «Ария», требует всю информацию по Олегу Волкову, — отрапортовал Вадим, заводя машину. — Василича затрахал так, что он ему теперь лично каждый день в девять утра с докладом «в списках погибших не значится» звонит. Скажешь не твой?       И сразу такой нежностью разлилось по сердцу: Серёжа. Серёженька. Родной, любимый!       — Мой, — улыбается Олег. — Серёга. Погоди, Вад, так ведь информацию только близким родственникам дают.       Вадим, ухмыляется с привычной дурниной во взгляде, перекатывает зубочистку по губам:       — Ну так он мне ещё на КПП все доказательства родства предъявил! Ты ж знаешь, я абы кого к командиру части не потащу.       — Какие? — непонимающе мямлит Волков, вглядываясь в ночную дорогу. — Мы ж даже не расписаны.       Вад ржёт уже неприкрыто, нисколько не беспокоясь о дремлющих сзади парнях:       — О, а чувство юмора, я смотрю, тебе не отбили, это хорошо! Так у него твои цацка и удар правой, — он уважительно потирает челюсть, — по мне так это надёжнее свидетельства о браке!       Такси тормозит у давно знакомого подъезда. Несколько лестничных пролётов вверх, ставшая уже такой родной дверь, осторожный поворот ключей в замке. Где-то там, в глубине квартиры, спят нежно прижавшись друг к другу два его самых любимых рыжика. Зайти тихо, чтобы не потревожить покой раньше времени.       Олег пробирается в ванную (надо повязку сменить, а то шов снова кровить начал): на крышке стиральной машины валяется почти пустая пачка успокоительного. Серёжиного. Он принимал такое пару раз перед экзаменами. Солнышко его славное, бедное, переживал. Прижать к себе прямо сейчас сонного крепко, зацеловать всего, успокоить. Только перевязка сначала, чтобы не пугать ненароком. Интересно, а Птица скучал по нему хоть немного? Потому что Олег по нему очень тосковал. И плевать уже, любит его демон или нет. Лишь бы рядом быть, быть вместе, в глаза эти янтарные смотреть. Волков его сам любить будет, его любви на всех троих с лихвой хватит.       Олег тянет через голову футболку, снимает полоски фиксирующего пластыря, придирчиво рассматривает себя в зеркале. Не парадный вид, конечно: ссадины, гематомы, порезы, воспалённый шов на боку, но, объективно, ничего страшного, пара дней и будет как огурчик.       В отражённой за спиной темноте неожиданно ярко вспыхивают два недобро горящих жёлтых огонька, и Волков резко разворачивается всем корпусом.       Птица стоит в дверях в полной демонической форме: тусклые чёрные перья, поникшие крылья, растрепанные волосы и крайне решительный воинственный вид. Всматривается в неожиданного ночного гостя, узнаёт, меняется в лице, коротко выдыхает «Олег!» и испуганно зажимает рот ладонью.       Волков смотрит, как исчезают перья, крылья, втягиваются когти на плотно прижатых к губам пальцах и Птица, весь бледный, тонкий, остаётся в его любимой футболке с логотипом «Арии» и с его волчьим клыком на шее.       Он шарит по Олегу своими огромными удивлёнными глазами, по всем этим синякам, по кровящему шву, вскидывает брови болезненным домиком, судорожно всхлипывает пару раз в ладонь и начинает медленно, прямо по дверному косяку, оседать на пол.       Волков не задумываясь падает рядом с ним на колени, прижимает к себе сотрясающееся от рыданий тело, обнимает, оглаживает, шепчет что-то на ушко. Птица словно не слышит, глотает слёзы, давится всхлипами, только выдыхает рвано «Олег! Живой!», цепляется, кажется ставшими за эти недели ещё более тонкими, пальцами за голые плечи, заливает мокрым и горячим.       А Олег укачивает его в своих объятиях и думает, что он идиот, что он слепой, и что если это не любовь, то что же тогда? И пусть Птица не говорит о ней, пусть даже не думает, это всё такие мелочи, такие глупости. Пусть хоть всю жизнь молчит, только бы не плакал вот так, его Птичка.       А Птица тычется мокрым носом в шею, хватает воздух судорожно, влажно хлюпает и шепчет без остановки, словно поверить не может: «Олег! Олеженька! Живой! Вернулся! Любимый! Любимый мой!».